Добро пожаловать!
На главную страницу
Контакты
 

Интересное

 
   
 

Ошибка в тексте, битая ссылка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Система Orphus

 
   
   
   

Рязанский городской сайт об экстремальном спорте и активном отдыхе










.
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

За нашу и вашу свободу



Эсеры и убийство Эйхгорна

Ярослав Леонтьев

В «Белой гвардии» у Булгакова есть такие строки: «Среди бела дня, на Николаевской улице, как раз там, где стояли лихачи, убили не кого иного, как главнокомандующего германской армией на Украине, фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма! Убил его, само собой разумеется, рабочий и, само собой разумеется, социалист. Немцы повесили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого убийцу, но даже извозчика, который подвез его к месту происшествия. Правда, это не воскресило нисколько знаменитого генерала, но зато породило у умных людей замечательные мысли по поводу происходящего».

Спорить с самим Михаилом Афанасьевичем — занятие неблагодарное. Но истины ради придется...

30 июля 1918 года в 2 часа дня, на углу Екатерининской улицы и Липского переулка, поблизости с Крещатиком, прогремел мощный взрыв. В этот день от бомбы, брошенной левым социалистом-революционером Борисом Донским, погибли командующий оккупационной армией на Украине генерал-фельдмаршал Герман фон Эйхгорн и его адъютант капитан фон Дресслер. Террорист остался невредим, но, вместо того, чтобы попытаться скрыться с места происшествия, хладнокровно дождался своих будущих мучителей и палачей. Бывший толстовец и кронштадтский матрос Донской поступил точно так, как за двенадцать лет до него поступил Иван Каляев, его предшественник по Боевой организации партии эсеров. «Если пшеничное зерно, упавши на землю, не умрет, то останется одно, — не раз повторял Донской евангельскую притчу, — а если умрет, то принесет много плода...»

3 августа, ночью при свете факелов, под звуки траурного марша, сопровождаемый бесконечными рядами мрачных немецких солдат в касках, торжественный катафалк увозил тело Эйхгорна на Киевский вокзал для отправки в Берлин. Ровно через неделю, после зверских пыток, сразу после суда 10 августа в 5 часов вечера Борис Донской был предан публичной казни через повешение на площади перед Лукьяновской тюрьмой.

Вот и последняя поправка к Булгакову: Донского казнили на двенадцатый день после совершенного им теракта. Что касается извозчика, то он после допроса был отпущен на свободу.

От меча и погибнет

В дальнейшем рассказе будет три героя. И, прежде всего, речь пойдет о фельдмаршале. В официальном некрологе, опубликованном газетой «Киевская мысль», об Эйхгорне сообщалось следующее:

«Генерал-фельдмаршал Эйхгорн родился 13 февраля 1848 г. в Бреслау. Покойный по матери был внуком философа Шеллинга. По окончании гимназии в Оппельно покойный избрал военную карьеру. В 1866 г. Эйхгорн был произведен в поручики второго пехотного гвардейского полка, с которым принимал участие в походе на Австрию. Покойный участвовал во Франко-Прусской войне 1870-1871 гг. В нынешнее время войны покойный был назначен командующим Десятой армии и участвовал в боях в Мазурских озерах, осаде Ковно, битве на Немане, битве у Вильно, в боях за Лифляндию, Эстляндию, а также в наступлении на Чудское озеро. Покойный еще в чине генерала в 1915 г. получил высокое отличие германской армии — орден „Pour le Mérite“, в сентябре того же года — дубовую ветвь к тому же ордену, в декабре 1917 г. произведен в чин генерал-фельдмаршала. В марте 1918 г. покойный был назначен главнокомандующим бывшей группы войск Линзингена. Во главе названной группы ген.-фельдмаршал Эйхгорн прибыл в Киев».

Не встало костью в горле генералу Чудское озеро. Проглотили его немцы вместе со Псковом и не поперхнулись. Так что должок был за нами. Да и французам старому соратнику Бисмарка было что предъявить. Если даже прав зам. гендиректора ВГТРК «Россия», генерал-лейтенант ФСБ Александр Зданович, озвучивавший 6 июля в «Вестях недели» версию о том, что за спиной левоэсеровских террористов стояла французская разведка (что лично у меня вызывает сомнения), ну так и что из этого? Долг платежом ведь красен. Кто к нам с мечом придет...

Однако есть и иная точка зрения. В сюжете Марка Греся, прошедшем по киевскому телевидению 30 июля 2004 года в выпуске «ТВ-подробности», говорилось: «В начале 18-го года, согласно Брестским договоренностям, в Украину были введены германские войска. Эта армия спасла нашу государственность, но российские социалисты-революционеры не признали ни соглашения, ни украинской независимости. Пытаясь спровоцировать новую войну, они сделали ставку на террор...»

Нечто подобное киевляне уже слышали от гетмана всея Украины Павло Скоропадского. В своей «грамоте» он объявлял «украинскому народу»:

«Сегодня, 30 июля 1918 г., в 10 ч. вечера, скончался командующий группою германских войск на Украине Генерал-Фельдмаршал Эйхгорн, погибший от злодейской руки заклятых врагов Украины и ее союзников.

Тем, кто не знал усопшего Генерал-фельдмаршала, трудно оценить, какая это великая и горькая утрата для Украины. Генерал-фельдмаршал Эйхгорн был искренним и убежденным нашим сторонником и другом украинского народа; целью его было создание самостоятельной Украинской Державы. Усматривая неисчерпаемые творческие силы в нашем народе, он радовался той славной будущности, которая ожидает Украину, и всеми силами поддерживал идею Украинской Державы даже среди тех, кто относились к ней с недоверием.

Мир же праху твоему, великий и славный воин! Как боевая твоя слава не умрет в сердцах германского народа, так и убежденная твоя работа на благо Украины оставит глубокий след в сердцах наших и не изгладится никогда со страниц истории Украины.

Единственное утешение в этом тяжком горе, которое нас постигло, это то, что постыдное злодейство совершено не сыном Украины, а чуждым человеком, враждебным Украинской Державе и ее союзникам«.

Как известно, незадачливый гетман нашел впоследствии убежище в Третьем Рейхе, на руинах которого и погиб во время бомбардировки в апреле 45-го. В свою очередь гитлеровцы свято чтили память об Эйхгорне, назвав в честь него главную киевскую улицу Эйхгорнштрассе. (Впрочем, это было уже вторичное переименование, после того как при Советах Крещатик успел превратиться в проспект Володарского.)

На посланную немедленно после покушения (еще до смерти Эйхгорна, скончавшегося в госпитале в одиннадцать вечера) «молнию» Скоропадского Вильгельм II ответил телеграммой: «Искренно благодарю вас за выражение вами от имени украинского правительства и украинского народа чувства соболезнования по поводу достойного проклятия преступления, которое учинено подлыми убийцами против моего генерал-фельдмаршала фон Эйхгорна.

Бессовестность наших врагов, которые являются в то же самое время врагами спокойствия и порядка на Украине, не останавливается при выполнении своих мрачных планов ни перед какими самыми презренными средствами. Я надеюсь, что удастся подвергнуть заслуженному наказанию как непосредственных выполнителей преступления, так и его руководителей, а также надеюсь, что Всевышнему благоугодно будет оставить в живых жертвы гнусного покушения«.

Через считанные часы выяснилось, что не угодно. Да и самому кайзеру оставалось сидеть на престоле каких-то три месяца... Но «своего» генерал-фельдмаршала, полководца и аристократа — внука Фридриха Шеллинга по матери и королевского министра образования Иоганна фон Эйхгорна по отцу — император Германии успел похоронить на военно-мемориальном кладбище Invalidenfriedhof в Берлине по высшему разряду. Этим летом мне удалось побродить там. Я увидел много надгробий известных прусских военных XVIII и XIX столетий. Неподалеку от Эйхгорна спят вечным сном его сподвижники по войне 1914-1918 годов. Вот памятник на могиле начальника штаба Восточного фронта Макса Гофмана, того самого, кто вел переговоры с большевиками в Брест-Литовске. Там надгробный памятник Людвигу фон Фалькенаузену, увенчанный античным шлемом... Нет только почему-то генералов Второй мировой, и в то же время много странных проплешин-лужаек между могилами. Мемориальное кладбище находилось на территории ГДР, прямо на самой границе по Шпрее. Возможно, могилы высших офицеров вермахта и иных родов войск Третьего Рейха подверглись уничтожению, но этот вопрос еще требует изучения.

Из толстовцев в бомбисты

За полгода до поездки в Берлин мне удалось побывать на родине Бориса Донского на Рязанщине — в запорошенном снегом селе Гладкие Выселки, бывшего Михайловского уезда. В двух шагах отсюда, по русским, конечно, меркам берет начало Дон-батюшка. В полусотне верст от родового села Бориса есть даже такой населенный пункт — Донской. Тут и одно из самых славных полей русской ратной славы — Куликово довольно близко. По возвращении из поездки, благодаря новому знакомству со старейшим михайловским краеведом Юрием Бучневым, мне удалось выйти на носителей фамилии Донские в Михайлове и Нижнем Новгороде.

В семье Михаила Тимофеевича и Анны Петровны (в девичестве Касатиковой) было четверо детей. Родившийся в 1896 г. Борис был последним сыном, любимчиком матери. Семья жила на селе, а ее глава был отходником — работал длительное время в Петрограде. После окончания детьми церковно-приходской школы отец взял двух сыновей — Бориса и Федора в Питер. 15-летнего Бориса он определил на Балтийский завод учеником слесаря. Вероятно, одним из первых впечатлений в столице, ставших для него откровением, были так называемые «толстовские дни». В многочисленных манифестациях по случаю смерти писателя принимали участие и рабочие, и студенчество. Не отсюда ли началось его увлечение толстовским учением? Соратница по Боевой организации левых эсеров и его возлюбленная Ирина Каховская рассказывала: «Первые годы своей питерской жизни Борис увлекался толстовством (о Толстом он слышал еще в деревне) и, уже участвуя в политических рабочих кружках, долго еще исповедовал толстовские убеждения».

При мобилизации промышленных рабочих в 1915 году, Донской был зачислен во 2-й Балтийский флотский экипаж. Служить ему довелось на транспортном судне «Азия», где был он минным машинистом. Реакцией на офицерские грубости и рукоприкладство стал его переход на революционные позиции. «С большим страданием Борис вспоминал, как однажды его били ремнем по лицу за недостаточно почтительный тон», — вспоминала Каховская. В 1916 году Донской присоединился к эсерам, за что в итоге поплатился заключением в плавучую тюрьму. Но грянувшая вскоре после этого революция не только принесла ему освобождение, но и выдвинула недавнего узника в число признанных лидеров балтийских моряков. Его сразу же избрали в исполком Кронштадтского Совета, а затем и в Кронштадтский комитет партии эсеров.

Познакомившаяся с ним летом 1917 года Каховская стала свидетелем его взлета: «Он пользовался громадной популярностью в Кронштадте, и матросская масса постоянно выдвигала его во все тяжелые и ответственные минуты на передовые роли. Партия ценила в нем крупного массового работника, обаятельного, редкой душевной чистоты человека и драгоценного товарища. Он остался у всех в памяти светлый, торопливый, с весело озабоченным лицом, освещенным огромными серо-зелеными глазами, глядевшими внимательно, с трогательной доверчивостью, прямо в душу».

Искренность и добродушие располагали к нему самых разных людей, вплоть до идейных оппонентов. Небезызвестный мичман-большевик Федор Раскольников писал: «Донской был одним из самых симпатичных работников Кронштадтской левоэсеровской организации. Развитой, очень смышленый матрос, он обладал боевым темпераментом. Молодой, невысокого роста, с живыми глазами, энергичный, увлекающийся и жизнерадостный, он всегда был в первых рядах и смело глядел в лицо опасности. Среди кронштадтских левых эсеров он казался нам наиболее близким, поддерживал хорошие отношения с нашей партией, и в нашей организации его любили. „Борьба до конца“ была его стихией».

И в пору ранней юности, и в дни революции Донской упорно занимался самообразованием. Но времени на книги оставалось с каждым днем все меньше и меньше. Во время наступления корниловцев на Петроград он был направлен комиссаром в форт «Ино». Затем сам отправлял отряды моряков для штурма Зимнего, захвата вокзалов, мостов, телеграфов и телефонных станций вместе с барышнями, не желавшими соединять Смольный. Потом Донской отправился для защиты красного Питера на Пулковские высоты, где снова пересекся с посланной туда левыми эсерами Ириной Каховской...

В исполкоме Кронштадтского Совета было немало ярких личностей, которые, несомненно, могли иметь на 22-летнего матроса серьезное влияние. Одним из лидеров эсеров был бывший студент Горного института, матрос 1-й статьи учебного судна «Народоволец» Александр Брушвит (к слову сказать, закадычный приятель и однокашник отца А. Д. Синявского — Доната Евгеньевича, тоже ярого левого эсера). Среди большевиков выделялся Раскольников, а среди анархистов — Ефим Ярчук, бывший политэмигрант, живший в Америке и имевший анархо-синдикалистские связи по всему миру. Эсеров-максималистов представлял Григорий Ривкин, известный в революционных кругах по кличке-псевдониму «Николай Иванович». Это вообще была ходячая легенда русского, еврейского, итальянского бунтарства. Блестящий химик, поэт, выпускник Сорбонны, он покалечил себе руки во время разрыва заряжаемой бомбы, что не помешало ему организовать в декабре 1905 года «эсеровскую лабораторию» на Прохоровской мануфактуре и снабжать «македонками» всю Пресню. Чудом избежав виселицы, Ривкин поселился в Италии, где контактировал с не менее легендарным лидером анархистов Малатестой, писал стихи и вел пропаганду среди крестьян Ломбардии.

Но наибольшим влиянием на Донского, должно быть, пользовался Григорий Борисович Смолянский, сын владельца пароходства в Киеве, блестяще образованный социалист, окончивший университет в Лозанне. Он успел поучаствовать в Базельском конгрессе II Интернационала, побывать в ссылке в селе Кежемском Енисейской губернии. Смолянский пытался бежать, но был пойман, затем опять бежал — сначала в Иркутск, потом в Томск, где в качестве нелегала участвовал в работе местных эсеровских организаций вплоть до самой революции. В 1917 году возглавил Кронштадтский комитет эсеров, а после свержения Временного правительства стал одним из двух секретарей ВЦИК (наряду с большевиком Аванесовым). Впоследствии он перекинулся к коммунистам и стал крупным функционером Коминтерна.

Но во времена Брестского мира Григорий Смолянский являлся одним из наиболее последовательных его противников. Именно он вместе с Каховской и Донским создал и возглавил Боевую организацию левых эсеров. «Внутри каждого из нас закипала жажда борьбы и активного протеста, — вспоминал Смолянский. — Необходимо было каким-нибудь актом оглушить общественное мнение Германии и заставить немецких рабочих прислушаться к стонам удушаемой русской революции. На ум невольно приходил старый совет народовольцев: „С другом надежным сойдись, острый кинжал отточи...“»

Жанна д’Арк из сибирских колодниц

«Ищите женщину», — вправе воскликнуть теперь читатель. И мы не обманем его ожиданий. Итак, она звалась Ириной. В повести «Обреченные», напечатанной в библиотечке «Огонька» в 1927 году, рассказывая об их совместной одиссее, Смолянский вывел ее под вымышленным именем.

«Вы в Смольный, товарищ? В полумраке зимнего петербургского дня светят серые лучистые глаза Ксении. Ксении 29 лет. Совсем девушкой — полуребенком — она со скамьи института благородных девиц попала в Акатуй. Нежная, стройная, из числа тех изящных эсеровских барышень, что с поясом, начиненным динамитом, пускались в пляс, она за десять лет тяжелого каторжного режима приобрела грубые рабочие руки и суровый загар. Но когда лицо улыбалось, исчезали преждевременные морщины и словно мягкое весеннее солнце испускало лучи».

Каховская была старше Донского на восемь лет, и за ее плечами были уже шесть лет каторги и поселение в «диких степях Забайкалья». Она доводилась внучатой племянницей первому русскому террористу Петру Каховскому, застрелившему на Сенатской площади петербургского генерал-губернатора графа Милорадовича и командира лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлера. В семье Ирины царил своеобразный культ казненного предка-декабриста. Рано оставшись без отца, она была помещена на воспитание в закрытое учебное заведение — в петербургский Мариинский институт для сирот благородного происхождения. Революционеркой 16-летняя курсистка историко-филологического факультета Высших женских курсов стала 9 января 1905 г. «Кровавое воскресенье» и услышанная страстная речь «буревестника революции» Горького в Публичной библиотеке, обращавшегося к студенчеству, стали точкой отсчета всей ее жизни. Она стремглав ринулась в революцию, примкнув поначалу к большевикам, а затем перейдя к ультралевым эсерам-максималистам. О таких, как она и ее подруга по каторге Мария Спиридонова, Пастернак написал в прологе к поэме «Девятьсот пятый год»:

Жанна д’Арк из сибирских колодниц,
Каторжанка в вождях, ты из тех,
Что бросались в житейский колодец,
Не успев соразмерить разбег.

На каторгу Каховская угодила за принадлежность к боевой дружине эсеров-максималистов. Триумфальное возвращение случилось весной 17-го... После свержения Временного правительства Ирина Каховская заведовала Агитационно-пропагандистским отделом ВЦИК. Ратификация Брестского мира подействовала на нее, как и на других левых эсеров, словно красная тряпка на быка. С присущей ей пылкостью Каховская взялась за создание Боевой организации. Одновременно ее избрали членом ЦК партии. В момент германского вторжения на Украину она вместе с Донским объехала районы Юзовки и Макеевки. После ряда митингов с их участием донецкие шахтеры начали создавать партизанские отряды для борьбы с оккупантами.

В это же самое время Смолянский отправился в Берлин для переговоров о подготовке покушения на Вильгельма II с самым левым крылом немецкой социал-демократии — «спартаковцами», возглавляемыми Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. Вот что он поведал в воспоминаниях о встрече с представителем «Союза Спартака» в кафе на Потсдамской площади:

«- И самое тяжелое для нас, немецких социалистов, — закончил он, обращаясь ко мне, — это сознание, что мы являемся палачами вашей революции. Когда я встречаюсь с русскими товарищами, мне стыдно перед ними за то, что я немец.

— Почему же, в таком случае, — спросил я его, — вы не ведете активной подпольной борьбы с вашим правительством?

— Такую борьбу мы ведем, хотя в очень слабых размерах. Время от времени нам удается выпустить одну-другую прокламацию, кое-где организовать забастовку, иногда даже провести демонстрацию. Но все это тонет в общем море жестокой реакции, возглавляемой Гинденбургом и Людендорфом.

— Почему вы тогда не применяете террористического метода русских социалистов-революционеров? Неужели среди вас не найдется таких, которые способны пожертвовать собою? Наконец, мы, русские, можем вам помочь в этом и предоставить вам нужных людей.

Лицо благодушного немца изобразило одновременно широкую довольную улыбку и какой-то внутренний, затаенный испуг.

— Хорошо бы! — мечтательно произнес он. — Но только среди нас, пожалуй, действительно не найдется людей, подобных вашему Каляеву или Сазонову. Допустить же, чтобы в момент генерального наступления на Западе акт был выполнен русскими, значило бы с нашей стороны совершить величайшее преступление. На вас будут смотреть, как на наемных провокаторов Антанты.

Затем, нагнувшись, тихо добавил:

— Хотя я марксист, но вы не думайте, что я не сочувствую террору. Но нужно устроить так, чтобы акт был понятен, как для рабочих России, так и для трудящихся Германии. Мне кажется, что выход есть. На восточном фронте сейчас особенно выдвинулась фигура генерала Эйхгорна, посадившего в Киеве гетмана Скоропадского. Его убийство было бы встречено с огромным удовлетворением не только в России и на Украине, но и германскими рабочими массами...«

Таким образом, первую мысль о покушении на командующего группой армий «Киев» подали именно немцы. Ну, а насчет императорского посла графа Вильгельма фон Мирбаха левые эсеры додумались сами. Договорившись о взаимодействии с ЦК Украинской партии левых эсеров, боевая организация планировала также предпринять теракт в отношении германского сателлита Скоропадского.

В конце июня 1918 года левоэсеровские боевики вновь отправились из Москвы на Украину. О своей близости с Донским, начавшейся во время первой совместной поездки, Каховская потом признается одной из своих подруг по каторге. «Счастьем светились его глаза от сознания, что он кладет свою лепту на дело освобождения, счастьем для него было отдать свою молодую, полную возможностей жизнь, — но глубоко трагична была для него необходимость убить человека. Если бы не было возможности своей смертью и муками искупить то аморальное, что было для него в самом убийстве, — он, может быть, не смог бы его совершить. Мы знали это, много говорили с ним на эту тему в последние наши ночи...», — вспоминала она.

После месяца напряженной слежки за фельдмаршалом, с переодеванием, гримированием, сменой явочных квартир, заряжением и разряжением смертоносных бомб, с постоянным риском попасться в руки сыщиков из державной варты и немецкой контрразведки или просто неосторожного обращения со взрывчатыми веществами, — наступил день «икс». Уходя в последний раз на охоту за Эйхгорном, Борис сказал Ирине: «Благослови меня на смерть, а я тебя на мучения, — сколько тебе еще мучиться!»

Вместо эпилога

«Как расценивать его поступок, — пишет сегодня один из родственников Донского, — не знаю, но он погиб за Россию, за Украину, освобождение от немецких оккупантов.

А они (немцы) вновь напали на Россию — война 1941-1945 годов унесла десятки миллионов людей. В нашей родне погибли Филипп Михайлович Донской, Алексей Тимофеевич Поликанин, и еще отец Коли Феоктистова был в плену, и вернулся инвалидом с войны Владимир Иосифович (племянник Б. Донского. — Я. Л.), который и написал мне об этой трагической истории дяди Бориса...«

В 1919 году Липский переулок в Киеве был назван именем Донского. Вплоть до конца 30-х годов в музее Красной армии в Москве был стенд, посвященный его подвигу, с фотографией виселицы. После заключения пакта Молотова — Риббентропа стенд по соображениям «политкорректности» убрали. Не стало в Киеве и переулка, названного именем эсера.

Что касается жуткого пророчества Донского, то оно сбылось сполна. Схваченной вскоре после теракта в засаде Ирине Каховской тоже грозила виселица. Однако по тогдашним немецким законам казнить женщину было нельзя без санкции кайзера. Но, пока шла переписка официального Киева с Берлином, немецкие солдаты и рабочие скинули «друга» украинского народа Вильгельма II. Началась Ноябрьская революция в Германии. Тем временем левые эсеры адресовались в Совет народных уполномоченных Германской республики с требованием освободить свою героиню, а в Киев с этой же целью отправили самых опытных боевиков, включая самого Якова Блюмкина...

Впрочем, Каховская, сидя в Лукьяновской тюрьме, всего этого не знала и несколько месяцев каждодневно ждала вызова на казнь! Интересно, сумел бы Леонид Андреев написать продолжение «Рассказа о семи повешенных»? Или это было под силу только Федору Михайловичу, самому побывавшему в подобном положении? О Достоевском в эти дни и ночи думала сама Каховская. В письме к приехавшей в Киев с целью ее освобождения Надежде Терентьевой (между прочим, участнице ужасного взрыва дачи Столыпина на Аптекарском острове в августе 1906 года) Каховская с высшей степенью откровенности описывает свои душевные терзания: «У меня, Надя, карамазовские, ужасные мысли были обо всем, и страшно, невероятно мучило убийство, и повесившийся извозчик. Революция, акт куда-то отошли на задний план — перед глазами были два человеческих страдальческих лица. — Старик (фельдмаршал Эйхгорн. — Я. Л.) и молодой (его несчастный адъютант. — Я. Л.), одиноко мечущийся по камере повесившийся мужик-извозчик (к счастью, это были лишь слухи либо „утка“ следователей. — Я. Л.); замученная, прекрасная, ценная жизнь Бориса, — стоял в душе один вопрос: Господи, что я наделала, что я наделала? Если б меня не арестовали, не мучили, я бы на воле, верно, не выдержала бы этого вихря, — а тут как искупление какое-то пришло. Видишь, Надя, какая я террористка. Полезла с суконным рылом в калашный ряд, и вся нравственная ответственность за провал, за невыполненный второй акт (против гетмана — Я. Л.) падает только на меня, Надя. Я себе кажусь часто каким-то Смердяковым».

После ухода немцев из Киева в город вошли петлюровцы, однако Директория не спешила освобождать Каховскую. В конце концов, не без помощи товарищей по Боевой организации, ей удалось бежать из тюрьмы, воспользовавшись сумятицей в момент наступления Красной армии. Но и потом ей пришлось скрываться, теперь уже от преследований большевиков. В Киеве это удавалось легко: надежное убежище ей предоставили в своем эшелоне бойцы Богунского полка, созданного симпатизировавшим левым эсерам Николаем Щорсом. А вот по возвращении в Москву героиню как раз ожидали арест и Бутырская тюрьма. Лишь после переговоров с влиятельными большевиками о новой поездке Каховской на Украину с целью подготовки покушения на Деникина, Ленин указал Дзержинскому на необходимость ее освобождения. Отпуская ее на волю, следователь ВЧК по левоэсеровским делам Романовский взял с нее слово революционерки, что в случае возвращения живой она добровольно явится в тюрьму!

Все лето и осень 1919 года Каховская вместе с несколькими помощниками (бывшим прапорщиком и будущим астрономом Михаилом Жуковым, эсером-максималистом Стахом Таукиным, отбывшим 10 лет каторги в Шлиссельбурге, и др.) гонялась за главкомом Вооруженных сил Юга России в Киеве, Харькове и Ростове-на-Дону. В Харькове левоэсеровские боевики вошли в контакт с анархистами из «Набата». Когда, наконец, в Ростове они спланировали покушение на Деникина, свирепый тиф скосил одного за другим всех боевиков, включая их руководительницу.

В очередной раз Каховская была арестована в кронштадтские дни в Москве и сослана в Калугу. По иронии истории, внучатая племянница П. Г. Каховского жила здесь на улице Декабристов. Здесь она сразу завязала связи с местными эсерами и крестьянами окрестных деревень. Из Москвы за «ценными указаниями» к ней приезжали студенты, принадлежавшие к молодежной левоэсеровской организации «Революционный авангард». В год столетия восстания декабристов последовал новый арест Каховской и ссылка в Среднюю Азию. Здесь, как и на царской каторге, Ирина вновь поселилась под одной крышей с Марией Спиридоновой. В дальнейшем они вместе были сосланы в Уфу и арестованы там в 37-м. «Чайку революции» Спиридонову (как назвал ее в своем известном стихотворении Максимилиан Волошин) расстреляли в сентябре 41-го под Орлом. А Каховская отбыла десятилетний срок от звонка до звонка в лагерях Красноярского края. Она пробыла год на свободе; тридцатилетняя годовщина убийства Эйхгорна была ознаменована для нее в 1948 г. отправкой в ссылку навечно в Канск...

Лишь в 1955 году Ирина Константиновна вышла на волю. Друзья, имевшие дом в Малоярославце, пригласили ее к себе. В Калужскую область Каховская приехала не одна, а вместе с подругой по лагерю и ссылке — поэтессой Марией Николаевной Яковлевой. В 20-е годы Яковлева публиковалась под псевдонимом Марианна Ямпольская. Она хорошо знала Есенина, Пастернака, Маяковского и вообще литературную Москву того времени. В Малоярославце они прожили шесть лет. Незадолго до смерти Ирина Константиновна написала друзьям: «Интереса к жизни я не потеряла. Люблю природу, детей, хорошие книги, музыку, волнуюсь газетами, — а ведь казалось, что после пережитого, после непереносимых потерь и свет солнца погаснет для меня». Какой же неисправимой идеалисткой надо было быть, чтобы так жить! И ведь в это время у нее уже было тяжелое онкологическое заболевание.

1 марта 1960 г. Каховской не стало. Московские друзья поставили на ее могиле памятник. Позже в эту могилу захоронили урну с прахом Марии Яковлевой.

Если бы Донской совершил свой подвиг в годы Великой Отечественной войны, его бы наверняка представили к званию Героя Советского Союза. А почему бы, собственно говоря, не представить его к званию Героя России посмертно? Позволяют же себе нечто подобное современные правители Украины. Будем рассматривать эту публикацию как официальное обращение к верховному командующему Вооруженными Силами РФ.

Организатор и вдохновительница убийства Эйхгорна была щедро награждена коммунистическим режимом десятилетиями ссылок и лагерей.

Русская жизнь

4
Рейтинг: 4 (1 голос)
 
Разместил: admin    все публикации автора
Изображение пользователя admin.

Состояние:  Утверждено

О проекте