Добро пожаловать!
На главную страницу
Контакты
 

Интересное

 
   
 

Ошибка в тексте, битая ссылка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Система Orphus

 
   
   
   

Рязанский городской сайт об экстремальном спорте и активном отдыхе










.
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Захар Прилепин: «Никогда не позволяю обижать себя безнаказанно»



Это самый не похожий на писателя человек. Вот совсем-совсем не похожий. Не «юноша бледный со взором горящим», не обладатель мягкого вкрадчивого голоса и тонких пальцев, не убеленный сединами интеллигент с трубкой. Ничего подобного. Был бы он футболистом, рэпером или даже бандитом, вопросов бы не возникало. Но Захар Прилепин пишет. Хорошо, много и честно.

Анкета:

Имя: Захар Прилепин
Время рождения: 7 июля 1975 года
Место рождения: деревня Ильинка Скопинского района Рязанской области
Образование: ННГУ им. Н.И. Лобачевского, филологический факультет.
Профессия: писатель, журналист, ранее: разнорабочий, охранник, грузчик, командир отделения ОМОН и т.д.
Книги: «Патологии», «Санькя», «Грех», «Ботинки, полные горячей водкой: пацанские рассказы», «Я пришёл из России», «Terra Tartarara: Это касается лично меня», «Именины сердца. Разговоры с русской литературой»
Семейное положение: счастливо женат.
Достижения: трое детей

Убеждения: леворадикальная оппозиция, член запрещенной Национал-большевистской партии.

О литературе, писателях и читателях

Официально Захара Прилепина пригласил в гости в Ярославль его знакомый. На деле писателя нещадно эксплуатировали, втягивая в проблемы региональных СМИ, современной литературы и российского правительства. В перерывах между одинаково глобальными вопросами удалось задать свои, более приземленные.

Захар, чем вы сейчас занимаетесь?

В смысле - прямо сейчас? – Захар Прилепин, улыбаясь, крутит стопку холодной водки, в ожидании, когда ему принесут пива. Наша встреча проходит в уютном кафе с приглушенным светом. Захар выглядит абсолютно уверенным в себе, нет ощущения неловкости, все кажется уместным и естественным, даже графин со ста граммами во втором часу дня.

В смысле вашей профессии.

Сейчас я принимаю участие в телевизионном проекте «Старикам здесь не место» на PostTV. Это авторская программа, где я встречаюсь с самыми известными пенсионерами советских времен. Я разговариваю с ними в жесткой, не всегда корректной манере. Что касается моей писательской деятельности, то недавно вышла книга интервью «Именины сердца. Разговоры с русской литературой».

Захар, скажите, какой сейчас читатель?

Да, такой же, какой был во все времена. Много говорят, что в России полно дурного чтива, что поглощают всякую дрянь. Это не так. С тех, пор как появилась и стала интересной светская литература, она всегда была популярной. Поэт Бенедиктов был популярнее, чем Пушкин, Арцыбашев был популярнее, чем Бунин и Куприн вместе взятые, или Вербицкая, автор женских романов начала прошлого века. Кто теперь помнит эти имена? Никто совершенно. В России ежегодно выходят отличные, замечательные, чудесные книги.

Каких авторов посоветовали бы вы?

Я недавно прочитал страшную, жуткую книжку, которая меня просто придавила, как плита: это «Каменный мост» Терехова. «Аномалия Камлаева» Сережи Самсонова, Миша Тарковский, Алексей Иванов. Литературы хорошей много, и поэзии, и драматургии. Никакого упадка я не наблюдаю.

А женская литература?

Есть замечательная девочка Наташа Ключарева, написала книгу «Россия, общий вагон». Хороший роман, остросоциальный. Аня Козлова, Аня Старобинец, которая пишет детские книжки и ужастики. Это как в музыке: послушаешь одно, другое и понимаешь, что горизонт широк и выбор есть.

Что скажете о семейном романе?

К сожалению, в современной литературе нет книжек, которые можно показать маме. Если покажешь, огорчишь.

Больше читайте и хорошо пишите

Вы молодой писатель из провинции, посоветуйте, что нужно делать нестоличным авторам, чтобы и их книги появились на прилавках магазинов?

Да читать побольше. Потому что писатели из провинции чувствуют себя такими Михайлами Ломоносовыми и Сергеями Есениными: гении, затерянные в глубинке. На самом деле много откровенно необразованных людей. Меня просят прочитать книгу, а оказывается, что ее автор не знаком с моим творчеством. Это как? Литература - живой процесс, нужно быть в курсе современного. Зная этот процесс, ты поймешь, в какой журнал тебе надо отправить тот или иной текст. И все. Если книга хорошая, ее оторвут с руками. Это миф, что никому ничего не нужно. Есть «Новый мир», «Литературная газета», издательства, и все ждут, и все хотят. Никаких проблем нет: пишите хорошо, и все.

Страна, питающаяся планктоном

Как вы относитесь к действующей власти?

Я к ней равнодушен, но не высокомерен. Я считаю, что они занимаются не очень правильными делами, думаю, что в России есть такие люди, которые сделали бы это грамотнее и лучше, чем они.

Какой бы вы хотели видеть страну с точки зрения управления и общественных отношений?

Я бы хотел, чтобы люди четко соответствовали тому, что они декларируют. Если власти занялись демографической программой, армией, сельским хозяйством, это немедленно должно повлечь за собой какие-то дела. Немедленно. Я был на встрече с бывшим президентом, мы проговорили два часа про литературу, и ничего не произошло. Он обещал сделать то-то и то-то, но ничего не изменилось. Совершенно. Так-же с армией и сельским хозяйством. Что мы сделали? Мы построили заводы? Полетели в космос? Что? У нас есть только нефть, а это, по сути, планктон. Мы - великая держава, живущая на планктоне.

Захар, вы участвовали в чеченской войне, возглавляли отряд ОМОН. Как вы, студент филфака, туда попали?

Для русской литературной традиции в этом ничего необычного нет. Кем был офицер Михаил Лермонтов, как не филологом? Или Николай Гумилев, который бросил все и поехал на войну? Или Лев Николаевич Толстой? Можно перечислять и перечислять. Сколько поэтов, прозаиков участвовало в ВОв? В этом ничего удивительного. Удивительно, когда филологи не идут на войну. Для меня это был совершенно логичный поступок.

Вы очень резко отзываетесь о «чеченском синдроме», с чем это связано?

Да, потому что нет никакого синдрома. И тех, кто терроризирует родных, близких или ни в чем не повинных людей, прикрываясь душевными травмами, иначе, как моральными уродами, я назвать не могу. Вспомните наших дедов, которые прошли более кровавую войну, потеряли друзей, дома, семьи. Разве они потом ходили пьяные по улицам и орали «Я за вас кровь проливал»? Они строили, восстанавливали, рожали детей.

Русский Гитлеру не товарищ

Молодежь, увлеченная идеей национализма, нередко путает ее с нацистской атрибутикой. Парни бреют головы, надевают высокие ботинки, отмечают день рождения Гитлера и не дают проходу ни одному человеку с кавказской внешностью. Для вас тоже - Россия для русских?

Этим подросткам нечем заниматься. Им никто не предложил реального большого дела. Раньше был культ сильных людей: летчиков, трактористов, строителей и так далее. Сейчас где мужчина может реализовать себя как мужчина? Да нигде. Вот дети и собираются в дикие банды, становятся инструментом в чужих руках. Да, я националист, но это никакого отношения к нацизму не имеет. Россия огромная, толерантная, многонациональная страна. Мы вместе тысячу лет. И за исключением этих уличных мальчишеских банд все это прекрасно понимают.

Что же делать, чтобы поняли и «мальчишеские банды»?

Надо дело им придумать, большое хорошее дело, в котором можно честно и грамотно направить их мужскую силу, их агрессию. Они же готовы за идею что-то делать, за внутреннюю потребность, а не за «бабки», как некоторые молодые партийные организации. Они могут делать хорошие дела, могут безобразные. Но они делают это бесплатно, они мотивированы идеей. Надо их правильно мотивировать. Только честно надо делать, не для временного пользования. Не как сейчас. Собрали «Молодую гвардию», потом разогнали, собрали движение «Наши», разогнали. Это спекуляция молодежью. Деньги и выборы кончились, все - пошли вон.

Коротко о главном

Расскажите о своей семье. У вас трое детей?

Да, девочке Кирочке 3 года, среднему Игнату 5 лет и Глебу 10. Старший уже начал выражать свое гражданское достоинство. Помню, я организовывал «Марш несогласных». Меня бесконечно вызывали, забирали и так далее. Все это совпало с началом учебного года. И сын как-то пришел из школы и говорит моей жене: «К нам на торжественную линейку приезжал губернатор, все дети хлопали, а я не стал».

Захар не без гордости смеется.

Почему вы так активны?

Я многих раздражаю. Говорят: «Прилепин занимается бесконечным самопиаром, он везде». Я думаю: ах, вы так, тогда я покажу вам, что такое настоящий самопиар. Людям хочется, чтобы я заткнулся, а я буду торчать всем на зло.

Что вам нужно для работы?

Компьютер. Я считаю, необходимо работать так, чтобы не тебе не мешали, а ты не мешал. Я, например, когда писал свои первые романы, работал копирайтером. В офисе было полно народу, все ржали, трепались, а я быстренько набирал страшные трагические сцены.

Вы успешный человек, но чего-то, наверно, вам все–таки не хватает?

Ощущения большой страны за плечами.

Что вас раздражает?

Когда говорят: «Да ладно, не парься». Что значит, не парься? Надо париться обо всем вокруг, кроме себя.

Ваши правила.

Никогда не позволять обижать себя безнаказанно.

Работать каждый день.

Не пить до 12 дня.

Жизненный девиз.

Бог велик, Россия святая, ты умрешь.

Светлана Израйлева
"Рыбинская неделя"
5
Рейтинг: 5 (1 голос)
 
Разместил: admin    все публикации автора
Изображение пользователя admin.

Состояние:  Утверждено


Комментарии

Елена Сафронова

Очень бы хотелось, чтобы интервью с Прилепиным прочитали рязанские писатели!.. Для молодых и одаренных он дает ценные рекомендации (в главке "Больше читайте и хорошо пишите"). Вообще, ничего нового в них нет - но из уст популярного писателя они звучат убедительнее. А для тех, кто думает, как бы грант выиграть или дотацию от областной администрации "на творчество" эти слова... как пристыжение, что ли.

Изображение пользователя admin.

За­хар При­ле­пин на­чал круп­но – с вой­ны и ре­во­лю­ции. Боль­шие те­мы. Муж­ские те­мы. «Па­то­ло­гии». «Сань­кя». На фо­не бес­ко­неч­но мно­жа­щих­ся бес­силь­ных тек­с­тов пост­мо­дер­на, лож­но­го раз­но­об­ра­зия ге­ро­ев, ка­с­т­ри­ро­ван­ных ав­тор­ской во­лей до не­до­че­ло­ве­ков, – на та­ком фо­не при­ле­пин­ская про­за чи­та­лась обо­д­ря­ю­ще. Обо­д­ря­ю­ще по­то­му, что к кон­цу XX ве­ка уже на­чи­на­ло ка­зать­ся, что по­ко­ле­ни­ям не­че­го ска­зать друг дру­гу. Ка­за­лось, что од­ни, на­ши стар­шие, кто из­не­мо­гал под тя­же­с­тью мёрт­во­го для них ду­ха ры­ноч­но­го по­ряд­ка, оди­но­ко над­ры­ва­ют­ся и поч­ти на­до­рва­лись – как Ва­лен­тин Рас­пу­тин в по­ве­с­ти «Дочь Ива­на, мать Ива­на». Ка­за­лось, что дру­гие, мо­ло­же, уш­ли из ли­те­ра­тур­ной про­фес­си­о­наль­ной сре­ды поч­ти что в оди­но­че­ст­во, в «за­твор» – как Олег Пав­лов. А меж­ду ни­ми в зре­лой си­ле ны­неш­ние пя­ти­де­ся­ти­лет­ние – вот уже во­об­ще «не­за­ме­чен­ное по­ко­ле­ние» – про­дол­жа­ют ду­мать и пи­сать, не ог­ля­ды­ва­ясь ни на ко­го. Про­сто де­ла­ют свою ра­бо­ту. И бы­ли все глу­хи друг к дру­гу, из­ред­ка ис­пы­ты­вая вза­им­ную рев­ность и, в прин­ци­пе, не бо­ясь ни раз­ры­вов, ни оди­но­че­ст­ва.

И тог­да мо­ло­дые ска­за­ли о вой­не. При­ле­пин был на вой­не – и это са­мое глав­ное. Но не толь­ко За­хар – о Чеч­не и вой­не пи­са­ло всё их по­ко­ле­ние, да­же те, кто не был на вой­не. Они все бо­ле­ли Чеч­нёй. Да, вот так – че­ло­ве­че­с­кая судь­ба на­чи­на­лась вой­ной, но и ли­те­ра­тур­ная воз­ра­с­та­ла на ней же. Не у всех. И тут вы­жи­вал силь­ней­ший. При­ле­пин, на­при­мер, ко­пил вни­ма­ние к се­бе с пер­во­го ро­ма­на о вой­не, а у М.Сви­ри­ден­ко­ва «че­чен­ский ро­ман» не по­шёл. Не знаю, из вой­ны ли вы­рос «ре­во­лю­ци­о­нер» При­ле­пин или всё бы­ло не так, но, как по­ни­маю я, его не­тер­пи­мость к со­вре­мен­но­му ми­ру бы­ла не столь ве­ли­ка и се­рь­ёз­на, что­бы мож­но бы­ло го­во­рить о При­ле­пи­не-ре­во­лю­ци­о­не­ре.

Ре­во­лю­ци­о­нер­ст­во при­го­ди­лось При­ле­пи­ну для «би­о­гра­фии», «ли­те­ра­тур­ной судь­бы», в ко­то­рой по но­вым ус­ло­ви­ям долж­ны быть «фор­му­лы кли­пов». «Я за­ни­ма­юсь ре­во­лю­ци­ей» – го­во­рит ге­рой При­ле­пи­на. И это уже ос­ле­пи­тель­но, это уже раз­дра­жа­ю­ще, это уже кру­то. И, в прин­ци­пе, ес­ли все­рьёз от­не­с­тись к «ре­во­лю­ции» При­ле­пи­на, то по­нять её до­воль­но не труд­но. В его ре­во­лю­ции нет ни­че­го боль­ше со­ци­аль­но-про­те­ст­но­го по­ры­ва. Да, соб­ст­вен­но, и сам про­тест не сфор­му­ли­ро­ван, не об­ду­ман и ча­ще без­мыс­лен. Это – не про­те­ст­ное ми­ро­воз­зре­ние, но про­те­ст­ное на­ст­ро­е­ние, и это, мне ка­жет­ся, для За­ха­ра прин­ци­пи­аль­но. Прин­ци­пи­аль­но по­то­му, что те, кто жил и шёл впе­ре­ди, – те слиш­ком мно­го бол­та­ли о «ду­хов­ном опы­те», ис­ка­ни­ях, «ма­ло­внят­ном по­ни­ма­нии до­б­ра». И всё это бы­ло так лег­ко от­да­но и пре­да­но, по­то­му что их, преж­них, «ис­ка­ния» и «ду­хов­ность» вы­еде­ны бы­ли до дна глу­бо­ким ра­зо­ча­ро­ва­ни­ем. А по­то­му они, но­вые и све­жие лю­ди, не хо­тят ре­флек­сий – вплоть до вы­зо­ва рус­ской ин­тел­ли­гент­ской тра­ди­ции: ге­рой При­ле­пи­на го­тов окон­ча­тель­но ре­шить, что рус­ский че­ло­век «не скло­нен к по­ка­я­нию», «и хо­ро­шо, что не скло­нен, а то бы его пе­ре­ло­ма­ли все­го» («Сань­кя»).

Они, бук­валь­но би­тые, уз­нав­шие фи­зи­че­с­кое на­си­лие (и это очень уни­зи­тель­но), бу­дут кри­чать со стра­ниц при­ле­пин­ских книг о том, что «у каж­до­го в серд­це своя бе­да»: «мы – бе­зот­цов­щи­на в по­ис­ках то­го, че­му мы нуж­ны как сы­но­вья», мы воль­ны и в нас есть «страсть хо­дить стро­ем», и у нас есть «на­ша зло­ба»; те­перь вре­мя не­на­ви­деть и всё ме­нять, ведь вы, стар­шие, «при­нес­ли стра­ну мою в жерт­ву сво­им ра­зо­ча­ро­ва­ни­ем»; мы бу­дем жить и чув­ст­во­вать во­пре­ки вам. Прав­да, у не­ко­то­рых ге­ро­ев При­ле­пи­на «за­ни­мать­ся ре­во­лю­ци­ей» – то же, что у дру­гих и сла­бых – «за­ни­мать­ся сек­сом». «За­ни­мать­ся ре­во­лю­ци­ей» – это преж­де все­го оп­ре­де­лён­ным об­ра­зом ощу­щать се­бя в ми­ре. Ощу­щать, как изо­щ­ря­ет­ся твоя зло­ба в ад­рес тех мен­тов и про­чих спец­служб, ко­то­рые, как ка­жет­ся при­ле­пин­ским ге­ро­ям, толь­ко и хо­тят сде­лать каж­до­го из нас пу­с­тым и не­нуж­ным. Ощу­щать, как пуль­си­ру­ет в жи­лах кровь гне­ва, на­прав­лен­но­го на раз­ру­ше­ние их мерз­ко­го, вы­зве­рев­ше­го ми­ра. Сла­дость бун­та При­ле­пин пе­ре­дал точ­но. Вот в этой сла­до­сти и вся фиш­ка. И я его по­ни­маю – ру­и­ны по­вер­жен­ных ба­с­ти­лий и крас­ное по­лот­ни­ще ре­во­лю­ции бу­дет все­гда вол­но­вать «че­ст­ную и бед­ную мо­ло­дость», да­же ес­ли на этих ру­и­нах «ди­ри­жи­ру­ет» та­кой пси­хо­пе­да­гог как Э.Ли­мо­нов, уме­ю­щий по­треб­лять юные ду­ши. Впро­чем, есть и та­кая точ­ка зре­ния, что «про­ект При­ле­пин» толь­ко и ну­жен был для то­го, что­бы мяг­ко и бар­хат­но вы­тес­нить из ме­дий­но­го про­ст­ран­ст­ва са­мо­го «учи­те­ля» – Э.Ли­мо­но­ва. И это поч­ти уда­лось, ес­ли, ко­неч­но, «про­ект» был.

Я не бу­ду по­дроб­но го­во­рить о ро­ма­нах За­ха­ра При­ле­пи­на и его двух кни­гах рас­ска­зов («Грех» и «Па­цан­ские рас­ска­зы»). Учи­ты­вая весь его твор­че­с­кий опыт, я ска­жу о двух рас­ска­зах и «по­эме», в ко­то­рых есть всё луч­шее и всё про­блем­ное в При­ле­пи­не. Это – «Жил­ка», «Грех» и «Рус­ские лю­ди за длин­ным сто­лом».

«Рус­ские лю­ди за длин­ным сто­лом» кра­си­во на­зва­ны ав­то­ром «по­эмой», что, на мой взгляд, со­вер­шен­но ху­дож­ни­че­с­ки не­о­прав­дан­но и вы­пол­не­но пло­хо; а ту­ман­ное на­зва­ние жа­н­ра все­го лишь при­кры­ва­ет не­ко­то­рую туч­ность кон­ст­рук­ции, рас­плыв­ча­тость мыс­ли, вер­нее, по­вто­ре­ние чу­жих мыс­лей: «На­род, во­ис­ти­ну, дан­ность в со­вре­мен­ной Рос­сии. А на­ция – во­ис­ти­ну – за­да­ние» (ис­точ­ник – ин­тел­лек­ту­а­лы кру­га С.Бел­ков­ско­го). По­эза бу­ду­щей на­ции для ме­ня со­мни­тель­на во всех от­но­ше­ни­ях. Из­лиш­не-пре­тен­ци­оз­но в ней биб­лей­ское эс­тет­ст­во: весь за­чин – «Рус­ский че­ло­век есть гли­на, в ко­то­рую до сих пор лег­ко вдох­нуть дар, дух и жизнь. На­род – гли­на, ког­да в не­го вды­ха­ют жи­вой дух – он ста­но­вит­ся на­ци­ей» – зву­чит по мень­шей ме­ре стран­но, ес­ли вспом­нить, что на­ция у При­ле­пи­на – «это за­да­ние» (при­чём «не для всех»). От­рыж­ки чу­жих мыс­лей под­ве­ли При­ле­пи­на – за­пад­ни­че­с­кая кон­цеп­ция не уга­да­на и не по­чув­ст­во­ва­на. А ес­ли все­рьёз, – то, что не стыд­но «экс­пер­ту» (не знать, что де­лать с рус­ским ду­хом, про­яв­лен­ном в ис­то­рии), то стыд­но пи­са­те­лю – это как: на­ци­о­наль­ный дух есть, а на­ции нет?!

Во­об­ще, в кра­си­вой по­зе сто­я­щая «по­эма» При­ле­пи­на – ма­ни­фест все­об­ще­го при­ми­рен­че­ст­ва, вуль­гар­но­го бра­та­ния: это рань­ше (в кон­це 90-х) он хо­тел «убить, фи­зи­че­с­ки унич­то­жить не­сколь­ких че­ло­век из чис­ла, ска­жем ус­лов­но, ли­бе­ра­лов, ли­бе­раль­ных по­ли­ти­ков, ли­бе­раль­ных жур­на­ли­с­тов», а те­перь, в 2007 го­ду, он смо­т­рит «на этих лю­дей поч­ти с неж­но­с­тью. Они – од­ни из не­мно­гих, ох­ра­ня­ю­щих то, что кре­пит и ме­ня». Жаль, что при­чи­ны «неж­но­с­ти» ос­та­лись не объ­яс­нён­ны­ми, как и то «не­что», что кре­пит этих «не­мно­гих», в круг ко­то­рых те­перь по­пал и наш со­блаз­нив­ший­ся ав­тор (даль­ше прав­да ска­за­но, что «ли­бе­ра­лизм не­на­ви­жу по сей день как чу­му»).

За «длин­ным сто­лом» При­ле­пи­на (он лич­но на­блю­дал или знал эти ти­пы) си­дят сле­ду­ю­щие рус­ские лю­ди: де­ре­вен­ские с ма­лой ро­ди­ны, сол­дат­ня (сроч­ни­ки и кон­тракт­ни­ки), «бо­д­рые бой­цы спец­на­за» и от­дель­ные на­сто­я­щие ге­не­ра­лы, на­ци­о­нал-боль­ше­ви­ки, рус­ские пар­ни «из по­ро­ды но­вых ре­во­лю­ци­о­не­ров», ре­ци­ди­ви­с­ты, опе­ра, шо­фё­ры, про­фес­со­ра, по­ли­ти­ки, биз­не­с­ме­ны, «ка­му­ф­ляж­ная брат­ва», гу­бер­на­то­ры, мил­ли­ар­де­ры с Руб­лёв­ки, лю­ди Крем­ля. («Там то­же жи­вые лю­ди, они то­же пла­ка­ли бы, ес­ли бы» – так ко­ря­во на­пи­са­но у ав­то­ра, но пе­ред этим у не­го пла­ка­ли бом­жи, ко­то­рых ли­ши­ли жи­лья на за­го­род­ной по­мой­ке. Силь­ные ас­со­ци­а­ции за то­бой – до­ро­гой чи­та­тель!)

«Пусть все жи­вут» – и ми­ро­лю­би­во, и все­че­ло­веч­но, и все­объ­ят­но-слез­ли­во, и про­тив­но-сен­ти­мен­таль­но за­яв­ля­ет ав­тор. Но тут же, че­рез не­сколь­ко аб­за­цев сво­ей по­эзы, вос­кли­ца­ет: «Есть кровь, и поч­ва, и судь­ба. И речь, про­пи­тан­ная ими». Кра­си­вая фра­за эта мог­ла бы быть под­лин­ной и му­же­ст­вен­ной, ес­ли бы хо­тя бы в чём-ни­будь кон­крет­ном она уз­на­ва­лась (не счи­тать же, что у всех, си­дя­щих за сим­во­ли­че­с­ким при­ле­пин­ском сто­лом, есть не­кая «оди­на­ко­вость» – не знаю, прав­да, как и ка­кой «кро­вью», а осо­бен­но судь­бой, из­ме­рить «оди­на­ко­вость» сроч­ни­ка, по­ли­ти­ка и мил­ли­ар­де­ра с Руб­лёв­ки. Впро­чем, я по­ни­маю – При­ле­пин, ес­ли и не на­чи­тал­ся, то «по­ли­стал» кни­ги, из­ла­га­ю­щие кон­цеп­ции эт­но­на­ци­о­на­лиз­ма.

Мне про­тив­но бы­ло чи­тать эту не­ум­ную «по­эму» За­ха­ра, про­пи­тан­ную ка­ким-то ду­хом верт­ля­во­с­ти сра­зу по всем на­прав­ле­ни­ям. Рус­ский на­род на­зы­ва­ет этот про­цесс так: «Од­на ж..а – семь хво­с­тов». Пред­став­ляю, ка­кую на­цию по­ст­ро­ит та­кой «ак­ти­вист», тем бо­лее что он сам при­зна­ёт­ся, что хо­дит по на­шей зем­ле со стран­ным чув­ст­вом, что ему «всё от­зы­ва­ет­ся во­круг»: «На­вер­ное, так хо­дят лес­ни­ки по лю­би­мо­му ле­су». Что тут ска­зать? В ка­кой-то го­ряч­ке при­ми­рен­че­ст­ва пи­са­лась не­сча­ст­ная по­эма – слиш­ком ви­ден грим на чу­жых мыс­лях, ус­во­ен­ных пла­кат­но и с не­нуж­ным до­ве­ри­ем к ним; слиш­ком ма­ло под­лин­но­с­ти и соб­ст­вен­ной вну­т­рен­ней ра­бо­ты. При­ле­пин (нац­бол и быв­ший омо­но­вец) те­перь спо­со­бен к боль­шой и не­раз­бор­чи­вой «че­ло­веч­но­с­ти» – и это един­ст­вен­ный итог его пло­хой «по­эмы». Пе­чаль­но.

На са­мом-то де­ле, о чём уме­ет пи­сать в пол­ную си­лу За­хар – это о люб­ви, сво­бо­де и «па­цан­ской» друж­бе. Сво­бо­ду он по­ни­ма­ет по-муж­ски: ему ка­жет­ся впол­не под­лым же­ла­ние из­ба­вить­ся от вся­кой от­вет­ст­вен­но­с­ти, ему не­на­ви­ст­на пу­с­тая тре­с­кот­ня ры­ноч­но­го вре­ме­ни, его ге­рои не нуж­да­ют­ся в том, что­бы кто-то снял с них чув­ст­во не­на­ви­с­ти к не­на­сто­я­ще­му, «бу­маж­но­му» ми­ру. В «Жил­ке» как раз и пе­ре­пле­лись эти глав­ные те­мы – люб­ви и сво­бо­ды, осо­бен­но обо­ст­рён­но чув­ст­ву­е­мой пе­ред уг­ро­зой её по­те­рять.

Рас­сказ ды­шит про­стор­но, воль­но, но по­сте­пен­но на­пол­ня­ет­ся сдер­жан­ной то­с­кой, что­бы по­том, в фи­на­ле, вы­плес­нуть­ся ра­до­с­тью муж­ской друж­бы. «Жил­ка» – про­сто ре­флек­сия-вос­по­ми­на­ние о ссо­ре с же­ной и про­зрач­ном мае; о боль­шой тай­не люб­ви меж­ду этим муж­чи­ной и этой жен­щи­ной, – о тай­не, не­из­беж­но убы­ва­ю­щей в ус­та­лой, «поч­ти не­жи­вой» его жен­щи­не. При­ле­пин мно­го ска­зал су­ще­ст­вен­но-про­сто­го о сво­ём ге­рое в этих ску­пых опи­са­ни­ях – нет, не сек­са, но со­сто­я­ния «мы вме­с­те» че­рез са­мые тес­ные, под­спуд­ные объ­я­тия – во сне. Эта тес­ная те­ле­сность, эта пе­ре­пле­тён­ность, врас­та­ние друг в дру­га – буд­то ещё и страх по­те­рять друг дру­га, буд­то чи­с­тая удив­ля­ю­щая ра­дость од­ной пло­ти му­жа и же­ны. А по­том бу­дут ут­ра­ты – жизнь ли, са­ми ли ук­ра­ли друг у дру­га эту хруп­кую бли­зость? «Я об­ни­мал её, – но она от­ст­ра­ня­лась во сне… Я по­мню это ноч­ное чув­ст­во: ког­да се­бя не­по­мня­щий че­ло­век чуж­да­ет­ся те­бя, ос­тав­ляя толь­ко ощу­ще­ние от­ст­ра­нён­но­го теп­ла, как от ма­лой звез­ды до даль­не­го, мрач­но­го, оди­но­ко­го ку­с­ка твер­ди. И ты, ту­пая твердь, ло­вишь это теп­ло, не впра­ве оби­деть­ся». Жё­ст­кая пла­с­ти­ка рас­ска­за ста­но­вит­ся не­сколь­ко иной имен­но тог­да, ког­да ге­рой по­мнит о «сча­с­тье люб­ви»: «А ведь ка­кое бы­ло сча­с­тье: ту­гое как па­рус». Жар от лю­бов­ных строк ос­та­ёт­ся, од­на­ко, вну­т­рен­не-сдер­жан­ным. Во­об­ще в лю­бов­ной те­ме При­ле­пин уме­ет се­бя «дер­жать в уз­де», что толь­ко луч­ше и яр­че пе­ре­да­ёт ощу­ще­ние бла­го­дар­ной – муж­ской – силь­ной неж­но­с­ти: «Вер­ность и вос­хи­ще­ние – толь­ко это нуж­но муж­чи­не, это важ­нее все­го, и у ме­ня бы­ло это, у ме­ня это­го бы­ло с из­быт­ком! – вдруг вспом­нил я с бла­го­дар­но­с­тью». Муж­чи­на без сво­ей жен­щи­ны-же­ны, ко­то­рой он да­ру­ет ма­те­рин­ст­во, от­лу­чён слиш­ком от мно­го­го: от­лу­чён от пол­но­ты ми­ра, от ра­до­с­ти серд­ца и «ог­ром­но­го све­та». Да, соб­ст­вен­но, сча­с­тье, ко­то­рое бы­ло, и де­ла­ет его бес­ст­раш­ным и силь­ным, воз­вра­ща­ет ему до­сто­ин­ст­во – он не же­ла­ет бе­гать как за­яц, пет­ляя и за­ме­тая сле­ды, от опас­но­с­ти (воз­мож­но­го аре­с­та). Во­об­ще этот пе­ре­ход в со­сто­я­нии ге­роя на­пом­нил мне клас­си­че­с­кое: тол­сто­вско­го Пье­ра, ко­то­рый во­про­шал, – и это вы ду­ма­е­те взять ме­ня в плен? Мою бес­смерт­ную ду­шу?

Да, ве­че­ром ге­рой сно­ва по­ру­га­ет­ся с же­ной (при­выч­ная ру­гань, об­рам­ля­ю­щая рас­сказ, – это сво­е­об­раз­ное «но­ше­ние ада в се­бе»). Впро­чем, всё рав­но и это не­ст­раш­но, – ведь он на­всег­да зна­ет, «что та­кое ла­донь сы­на и ды­ха­ние до­че­ри», раз­ры­ва­ю­щие его серд­це неж­но­с­тью; ведь в нём на­всег­да это звон­кое чув­ст­во люб­ви-па­мя­ти к сво­ей же­не.

«Жил­ка» – это ещё и со­сто­я­ние ге­роя в ка­нун воз­мож­но­го аре­с­та (ведь он «за­ни­ма­ет­ся ре­во­лю­ци­ей»). Впро­чем, как он ею за­ни­ма­ет­ся, мы не уз­на­ем, кро­ме то­го, что «во­ди­ли… вдво­ём стра­ст­ные, бес­ст­раш­ные ко­лон­ны па­цан­вы по ули­цам са­мых раз­ных го­ро­дов на­шей за­мо­ро­чен­ной дер­жа­вы, до тех пор, по­ка власть не ок­ре­с­ти­ла всех нас ра­зом мра­зью и па­да­лью, ко­то­рой нет и не мо­жет быть ме­с­та здесь».

Глав­ное дру­гое – глав­ное что эти, ко­то­рые схва­ти­ли его дру­га Ха­ма­са, (а в кон­це рас­ска­за он сво­бо­ден), эти хо­тят «ли­шить ме­ня теп­ла, про­сто­ра, мая». Ре­во­лю­ция и воз­мож­ная опас­ность тут то­же да­ны как бы и не все­рьёз, но для оп­ре­де­лён­но­го пси­хо­ло­ги­че­с­ко­го кон­флик­та с тем су­гу­бо глад­ким и при­чё­сан­ным куль­тур­ным про­ст­ран­ст­вом, ко­то­рое лю­бит обур­жу­а­зен­ная про­за.

Ре­во­лю­ция – со­ци­аль­ное или асо­ци­аль­ное дей­ст­вие у При­ле­пи­на? Нет, не со­ци­аль­ное – у При­ле­пи­на и его ге­ро­ев нет про­грам­мы, стра­те­гии, так­ти­ки, круп­ных по­ли­ти­че­с­ких идей. И Сань­кя, и ге­рой «Жил­ки» ни­ка­кие ни ос­т­ро­вские Пав­ки и ни горь­ков­ские Пав­лы. При­ле­пин­ский ге­рой сов­сем не го­тов к то­му, что­бы кор­рек­ти­ро­вать ход ис­то­рии (ход жиз­ни в Рос­сии) со­зна­тель­ной жерт­вой. Да, ге­рой-кон­тракт­ник в «Па­то­ло­гии» ри­с­ку­ет, но и не раз­мы­ш­ля­ет сов­сем об этом. Да, ге­рой «Жил­ки» то­же ри­с­ку­ет, но и оп­рав­да­ние-опо­ру сво­е­му ри­с­ку ищет не в мыс­лях, а в дей­ст­ви­ях. И хо­тя они ино­гда и вспо­ми­на­ют «ре­жим», – всё же кри­ти­ка эта ка­са­ет­ся эфэ­с­бэш­ни­ков, мен­тов, т.е. лю­дей струк­ту­ры, лю­дей «в фор­ме». Ни­ка­ко­го ре­во­лю­ци­он­но­го ми­ро­воз­зре­ния соб­ст­вен­но нет и в по­ми­не, как нет и ге­роя, пы­та­ю­ще­го жизнь, про­ве­ря­ю­ще­го на де­ле ка­кие-ли­бо идеи жиз­ни и ре­во­лю­ции. И это по­нят­но – ес­ли бы всё это бы­ло, да к то­му же из­ло­же­но все­рьёз, «по-взрос­ло­му», При­ле­пи­ну бы не да­ли раз­вер­нуть­ся. Ведь в «Сань­ке» «ре­во­лю­ция» все­го лишь вы­сту­па­ет в лёг­кой де­с­т­рук­тив­ной фор­ме, а зна­чит – при­ят­но-асо­ци­аль­ной (по­го­во­рить же о ре­во­лю­ции, оп­по­зи­ции, со­про­тив­ле­нии – это вам, по­жа­луй­ста, сколь­ко угод­но мож­но! Всё рав­но дав­но ни­кто и ни­ко­го – ес­ли не вы­год­но – не слы­шит!) НО асо­ци­аль­ность-про­те­ст­ность в со­вре­мен­ных ус­ло­ви­ях, сум­б­ли­ми­ро­ван­ная в ли­те­ра­ту­ру, ста­ла стерж­нем об­нов­ле­ния са­мой ли­те­ра­ту­ры. Это-то всем кри­ти­кам (не­за­ви­си­мо от преж­них по­зи­ций в ли­те­ра­ту­ре) и по­нра­ви­лось. По­сле при­дур­ков, ко­то­рые ели свой кал; по­сле мерз­ких ста­ру­ше­чек Ав­до­ть­ю­шек, стран­но­го на­род­ца-урод­ца и ря­дом с при­па­доч­ны­ми из­вра­щен­ца­ми, де­би­ла­ми, на­при­мер пер­со­на­жа­ми ели­за­ров­ских «Ку­би­ков», при­ле­пин­ский ге­рой вы­гля­дит по­ло­жив­шим пре­дел ли­те­ра­тур­но­му ни­ги­лиз­му и об­ла­да­ю­щим шан­са­ми про­ти­во­сто­ять ан­ти­иде­а­лу со­вре­мен­ной ли­те­ра­ту­ры (здесь я долж­на уже вспом­нить и С.Шар­гу­но­ва с его фан­та­с­ти­че­с­ким – для ме­ня – оп­ти­миз­мом). Ко­неч­но, они пи­са­ли контр­ли­те­ра­ту­ру по от­но­ше­нию к мейн­стри­му – все­му из­ве­ст­но­му и рас­ти­ра­жи­ро­ван­но­му.

О ка­ких «шан­сах» я го­во­рю?

Во-пер­вых, мы ви­дим не­ко­то­рое воз­вра­ще­ние на клас­си­че­с­кие ус­той­чи­вые по­зи­ции: над жиз­нью у При­ле­пи­на и Шар­гу­но­ва всё-та­ки есть Су­дия, а зна­чит – не всё поз­во­ле­но. Для мо­е­го по­ко­ле­ния в этой по­зи­ции нет ни­ка­кой смыс­ло­вой и жиз­нен­ной но­виз­ны – но При­ле­пин и Шар­гу­нов вы­ска­за­ли её по­сле чу­до­вищ­ной де­с­т­рук­тив­но­с­ти «лик­ви­да­тор­ской ли­те­ра­ту­ры» пост­мо­дер­ни­с­тов, по­то­му и про­зву­ча­ла она оз­до­ров­ля­ю­ще.

Во-вто­рых, у При­ле­пи­на нет ра­ди­ка­ли­за­ции по­всед­нев­но­с­ти: обы­ден­ное, ча­ст­но-ин­тим­ное, на­про­тив, для не­го аль­фа и оме­га бы­тия; при­выч­ный ре­естр сча­с­тья – это и есть вну­т­рен­нее яд­ро его про­зы. Обы­ден­ность сов­сем не де­с­по­тич­на – она все­гда ис­точ­ник ра­до­с­ти, по­то­му что в ней бы­ла су­ще­ст­вен­ная про­сто­та – был де­дов дом, бы­ла ба­буш­кой под­жа­рен­ная кар­тош­ка, был «весь этот день и его за­па­хи кра­с­ки, не­ес­те­ст­вен­но яр­кие цве­та её, обед на ско­рую ру­ку – зе­лё­ный лук, ре­ди­с­ка, пер­вые по­ми­дор­ки, – а по­том ру­ло­ны обоев, дур­ма­ня­щий клей», а «под ут­ро при­шла не­о­жи­дан­ная, с даль­ним пе­ни­ем птиц, ти­ши­на – про­зрач­ная и неж­ная, как на клад­би­ще» («Грех»). Бы­ла яр­кая и жар­кая ран­няя лю­бовь, в ко­то­рой всё бы­ло скром­но и бес­те­лес­но, но ко­то­рая на­учи­ла по­ни­мать соб­ст­вен­ное те­ло, уга­ды­вать грех его же­ла­ний. «…Вся­кий мой грех… – сон­но ду­мал За­хар­ка, – …вся­кий мой грех бу­дет тер­зать ме­ня… А до­б­ро, что я сде­лал, – оно лег­че пу­ха. Его уне­сёт лю­бым сквоз­ня­ком…». Чи­с­тая и яс­ная про­за.

Во­об­ще стро­и­тель­ст­во ам­би­ци­оз­ной ли­те­ра­тур­ной тра­ек­то­рии За­ха­ру При­ле­пи­ну уда­лось: па­т­ри­о­ты до сих пор по­ла­га­ют де­ре­вен­ское про­ис­хож­де­ние (а наш ге­рой ро­дил­ся в ря­зан­ской де­рев­не) га­ран­ти­ей на­сто­я­ще­с­ти, на­ци­о­на­ли­с­ты-ин­тел­лек­ту­а­лы це­нят бру­таль­ность, дей­ст­вен­ную му­же­ст­вен­ность его рус­ско­го ге­роя; ос­тав­ши­е­ся ли­бе­ра­лы силь­но за­ма­те­ре­ли, но не на­столь­ко, что­бы не под­дер­жи­вать оп­по­зи­ци­он­ность в дру­гих. При­ле­пин – го­су­дар­ст­вен­ник, пред­ве­ща­ю­щий ги­бель го­су­дар­ст­ва. При­ле­пин – «ско­рее па­т­ри­от», ра­бо­та­ю­щий на ли­бе­раль­ной тер­ри­то­рии (он счи­та­ет, что пре­одо­лел гра­ни­цу де­ле­ния на па­т­ри­о­тов и ли­бе­ра­лов, но на са­мом-то де­ле тут что-то дру­гое, что я ещё не про­ду­ма­ла до кон­ца, а по­то­му по­мол­чу). Най­ти у При­ле­пи­на вы­ска­зы­ва­ния пря­мо про­ти­во­по­лож­ные, и по этой при­чи­не мо­гу­щие ус­т­ра­и­вать всех, не­труд­но. Но у При­ле­пи­на не най­ти се­рь­ёз­ной дис­кус­сии ни с те­ми, ни с дру­ги­ми (за­то есть дис­кус­сия с Аве­ном и Соб­чак). Не знаю, быть мо­жет, пи­са­те­лю это и не нуж­но? Я по­ни­маю, по­че­му они, мо­ло­дые, не стре­мят­ся в Со­юз пи­са­те­лей – он им всё рав­но бы ни­че­го не дал, как не дал и бо­лее стар­шим по­ко­ле­ни­ям.

Это прав­да, что де­ре­вен­ские кор­ни При­ле­пи­на да­ли ему мно­го то­го, че­го нет у го­род­ских. Зем­ля­ной, жи­вот­ный (жи­вот-жизнь) при­вкус его про­зы оче­ви­ден и си­лён: «Всё это жи­вое, пре­сы­щен­ное жиз­нью в са­мом на­сто­я­щем, пер­во­быт­ном её ви­де и во­все ли­шён­ное ду­ши, – всё это с яр­ки­ми, цвет­ны­ми, аро­мат­ны­ми вну­т­рен­но­с­тя­ми, с рас­кры­ты­ми на­стежь но­га­ми, с бес­смыс­лен­но за­дран­ной вверх го­ло­вой и чи­с­тым за­па­хом све­жей кро­ви не да­ва­ло, ме­ша­ло на­хо­дить­ся на ме­с­те, влек­ло, раз­вле­ка­ло, кло­ко­та­ло вну­т­ри. …Та са­мая, тя­го­ст­ная ло­мо­та, слов­но от ле­до­вой во­ды, му­чав­шая его, не­ждан­но сме­ни­лась ощу­ще­ни­ем сла­до­ст­но­го, пред­чув­ст­ву­ю­ще­го жа­ра. Жар­ко бы­ло в ру­ках, в серд­це, в поч­ках, в лёг­ких: За­хар­ка яс­но ви­дел свои ор­га­ны, и вы­гля­де­ли они точ­но те­ми же, что ды­ми­лись пред его гла­за­ми ми­ну­ту на­зад. И от осо­зна­ния соб­ст­вен­ной тёп­лой, влаж­ной жи­вот­но­с­ти За­хар­ка осо­бен­но стра­ст­но и сов­сем не бо­лез­нен­но чув­ст­во­вал, как сжи­ма­ет­ся его серд­це, на­сто­я­щее мяс­ное серд­це, тол­ка­ю­щее кровь к ру­кам, к го­ря­чим ла­до­ням, и в го­ло­ву, ош­па­ри­вая мозг, и вниз, к жи­во­ту, где всё бы­ло… гор­до от осо­зна­ния бес­ко­неч­ной юно­с­ти» (всё это рос­кош­ное фи­зи­о­ло­ги­че­с­кое пись­мо свя­за­но с на­блю­де­ни­я­ми ге­роя над за­ре­зан­ной де­дом и ос­ве­жё­ван­ной сви­нь­ёй). Этим креп­ким ин­стинк­том жиз­ни, при­ня­ти­ем её вся­кой-раз­ной, вся­кой-лю­бой, ка­жет­ся, и осо­бен­но при­вле­ка­тель­но твор­че­ст­во За­ха­ра При­ле­пи­на для со­вре­мен­ни­ков.

При­ле­пин, ког­да ос­нов­ные ли­те­ра­тур­ные иг­ро­ки ли­бо бле­фу­ют (изо­б­ра­жа­ют, что они пи­са­те­ли), ли­бо «ра­бо­та­ют» над тем, что­бы ли­те­ра­ту­ра из пост­мо­дер­нист­ской пре­вра­ти­лась в пост­че­ло­ве­че­с­кую (см. Ю.Буй­да, М.Ели­за­ров), – При­ле­пин в этой си­ту­а­ции пред­ло­жил иное от­но­ше­ние к ми­ру: он ут­верж­да­ет со­сто­я­тель­ность твар­но­го ми­ра, он за­щи­ща­ет пра­во че­ло­ве­ка на про­стей­шее и фун­да­мен­таль­ное в бы­тие. Ци­ви­ли­за­ции смер­ти, – «тех­но­ло­гич­но­му и со­зна­тель­но­му от­вер­же­нию жиз­ни» (а имен­но та­ко­ва она сей­час), – он про­ти­во­по­с­та­вил идею жиз­ни как по­лы­ха­ю­щей, рос­кош­ной си­лы. Жиз­ни юной, ог­нен­ной, злой и ак­тив­ной, с му­же­ст­вен­ной и без­жа­ло­ст­ной во­лей, где бе­да и лю­бовь, где не­на­висть и чи­с­тый за­пах мла­ден­ца, где кровь, боль и не­ис­то­вая то­с­ка, где хлеб и вод­ка, где ро­ди­на и лю­би­мая жен­щи­на аб­со­лют­но рав­ны друг дру­гу: «Бог есть. Без от­ца пло­хо. Мать до­б­ра и до­ро­га. Ро­ди­на од­на». Ак­си­о­мы. Они – ге­не­ти­че­с­кий код про­зы За­ха­ра При­ле­пи­на, на­столь­ко же не же­ла­ю­ще­го ни­ка­ко­го ис­то­ще­ния вну­т­рен­них, скры­тых за­дач это­го «ко­да», на­сколь­ко и «не за­ме­тив­ше­го», что «ре­аль­ный мир» вновь во­шёл в мо­ду. А зна­чит – глав­ные ин­стинк­ты, «ро­ман­ти­че­с­кое му­же­ст­во» и мо­ло­дой «бунт про­кля­тых», про­длён­ные без мыс­ли во вре­ме­ни и про­ст­ран­ст­ве (от глу­би­ны жи­во­та – ввысь), чре­ва­ты раз­ло­же­ни­ем и бес­пло­ди­ем. А зна­чит – они вновь долж­ны быть пре­об­ра­зо­ва­ны, на­пи­та­ны, за­щи­ще­ны со­зна­тель­ной си­лой тра­ди­ции, к ог­ром­но­му ре­сур­су ко­то­рой За­хар При­ле­пин толь­ко при­кос­нул­ся. Про­за За­ха­ра При­ле­пи­на – энер­ге­ти­че­с­кая. Толь­ко в от­ли­чие от ту­пых на­пит­ков-энер­ге­ти­ков, в ней до­ми­ни­ру­ет на­сто­я­щая си­ла жиз­ни, креп­ко за­то­чён­ная им в сло­во.

Капитолина Кокшенёва
"Литературная Россия"
О проекте