Добро пожаловать!
На главную страницу
Контакты
 

Интересное

 
   
 

Ошибка в тексте, битая ссылка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Система Orphus

 
   
   
   

Рязанский городской сайт об экстремальном спорте и активном отдыхе










.
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

«Не имея родного угла...»



Исторический опыт борьбы с беспризорностью детей

Еще 15 лет назад слово беспризорник казалось чем-то отжившим, имеющим связь только со старыми пленками довоенных советских фильмов, один из героев которых незатейливо пел: «По приютам я с детства скитался, не имея родного угла, ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила».

Увы, жизнь показала, что человечество не идет по пути прогресса бодро, с гордо поднятой головой и не оглядываясь назад. Политические и экономические катаклизмы могут отбросить целые народы, казалось бы, к уже пройденным рубежам, ввергнуть в пучину проблем.

Системный кризис, который Россия пережила в 1990-е гг., понизил уровень жизни населения. На спокойных прежде улицах наших городов стали появляться стайки оборванных, грязных детей, попрошайничающих в переходах метро и по вагонам электричек, детей, выражаясь словами одного стихотворения, «с папироской в молочных зубах». И ладно бы с папироской – с магнетическим блеском наркотического опьянения в глазах, с ножиками и огнестрельным оружием в руках... В печати приводятся экспертные оценки о десятках тысяч сегодняшних беспризорных.

Сейчас вопрос о беспризорности как страшной опасности для общества поставлен на самом высоком уровне. Существует воля к решению этой проблемы.

И любой здравомыслящий человек, желая чувствовать защищенность свою и родных, будет задавать вопрос о том, возможно ли вообще победить это зло. Сможем ли мы спокойно ходить по улицам?Что подсказывает нам исторический опыт? Ведь в 1920-е гг. наша страна уже сталкивалась с этой проблемой.

Экономические факторы: голод и разруха

16 августа 1921 г. в газете «Известия Рязанского губернского исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов» появилась статья, которая информировала, что в Поволжье разразился неурожай, подвергший 25 млн чел., в том числе 5,5 млн детей, угрозе «быть задушенными костлявой рукой голода». Далее сообщалось: «Дети подбрасываются у дверей Наробраза (народных отделов образования. — Ред.) и его ответственных руководителей, так как за неимением места в детских домах их не помещают туда, что родители, не вынося голодного крика детей, топят последних в Волге. Пайки в детских учреждениях урезываются, и бесприютные дети начали заниматься нищенством, проституцией и кражей». Далее жителей Рязани просили помочь голодающим Поволжья, чтобы перебросить туда минимум 150 тыс. пудов хлеба (2400 тонн). Всего же в Поволжье срочно требовался 1 млн пудов, чтобы прокормить 2 млн голодающих детей на организованных питательных пунктах.

Беспризорник

Тяжелый голод поразил Поволжье не впервые. Здесь он повторялся периодически каждые несколько лет.

Особенно тяжелая ситуация сложилась в 1906 и 1911 гг.

В 1906 г. наиболее пострадали поволжские губернии — Самарская, Казанская, Уфимская, Симбирская и Саратовская, а из внутренних — Тамбовская, Нижегородская, Пензенская. Урожай хлеба был настолько плох, что его нельзя было ни жать, ни косить, а приходилось руками вырывать с корнями. Порой годовой урожай зерновых на семью из 8 человек составлял 60 кг. Крестьяне скудно питались ржаным хлебом, испеченным с гороховой мукой, «для объема» подмешивали в хлеб опилки, и даже глину. От дурного питания началась свирепая эпидемия тифа. Массы голодных шли из деревень в города на заработки. Отмечались случаи самоубийств людей, которые не могли найти ни еды, ни работы.

Благодаря содействию местных властей и Красного Креста были открыты бесплатные столовые и питательные пункты, выдавшие за время бедствия 270 млн обедов и пайков.

Голод 1911 г. вновь принес в деревню ужасные бедствия. Летом наблюдалась сильная жара, засуха, горячие ветры-суховеи, тяжело проявившиеся в Поволжье и на Дону. Суровая зима 1911—1912 гг. с буранами и необычный весенний разлив рек еще более ухудшили положение. Была собрана только одна треть урожая против среднего. Неурожай охватил обширную территорию всего Поволжья (от Нижнего до Астрахани), Камский район, Приуралье и Западную Сибирь. Помощь пришлось оказывать в 60 губерниях, особенно в Самарской, Оренбургской, Пермской, и в Донской области. Число нуждающихся, по самым приблизительным подсчетам, составило 8,2 млн человек. Видный врач-публицист Д.Н. Жбанков писал: «Болезни и случаи голодной смерти, разорение и повальное нищенство, калечение нравственного облика — грабежи, поджоги, торговля детьми и собой, самоубийства и полная физическая и духовная прострация — все это приносят с собой неурожаи в России». В этот раз голодающим было выдано 222 млн порций. Под руководством священников и учителей только в Поволжье было открыто более 7 тыс. столовых при школах, где детям выдали 24 млн обедов.

Языком цифр

Беспризорники в ожидании регистрации. 1928 г.
Беспризорники в ожидании регистрации. 1928 г.

И каждый раз такие катаклизмы, как голод, война, революция, порождали толпы беспризорных детей — потерявших семью или оторвавшихся от семьи. В поисках куска хлеба дети примыкали к бродягам, шайкам бандитов, учились жить кражей, ловчить — короче, выживать любой ценой.

Во время войны призыв под знамена миллионов мужского населения нанес страшный удар по семье. «В то время, когда отцы умирали под неприятельскими ядрами и пулями, их дети в еще большем количестве падали под ударами самой судьбы, умирая и превращаясь в нравственных калек и инвалидов».

Положение в сфере «охраны детства» резко ухудшилось в годы Первой мировой войны и стало совершенно катастрофическим в начале 1920-х гг., когда Россия находилась в полной разрухе после почти 8 лет войн и революций.

По неполным данным, к 1914 г. в стране насчитывалось 2,5 млн беспризорных детей (сюда входили и воспитанники детских приютов, и малолетние бродяги — короче, все, кто не имел надзора со стороны родителей).

В 1921 г. число голодающих детей при родителях и без них определялось в РСФСР в 7,5 млн чел. По официальным данным, полученным с мест к 1 декабря 1922 г., насчитывалось беспризорных (уличных и уже помещенных в детские дома и приемники-распределители) около 444 тыс. чел. В 1925 г., по данным Детской комиссии ВЦИК, число уличных беспризорников определялось по СССР в 300 тыс. чел.

Как видно, точных и сопоставимых цифр нет, их, видимо, и невозможно было получить.

А они были очень нужны — и для определения числа мест в детских домах и исправительно-трудовых колониях, и для финансирования детских учреждений и программ реабилитации.

В ряде российских городов прошли переписи беспризорных, благодаря которым были получены реальные факты. Сохранились уникальные материалы о такой переписи, проведенной в Саратове 19 октября 1924 г.

Организатор переписи врач Петр Соколов писал: «Действительность превзошла наши прежние представления: многие сотни детей находятся в таких условиях, которых не придумает и пылкая фантазия. Грязь физическая и грязь моральная — вот, что их окружает сейчас... Будущего нет совершенно. Они живут минутой, ища по-своему счастья и радости в самых грубых, циничных, порой отвратительных эксцессах. “Общество”, “человечество”, как это понимается другими людьми, — для них чуждые понятия, многие из них уже теперь враги всех тех, кто живет за порогами их логовищ». Это были «дети улицы, одичавшие и загрубевшие до высшей степени».

Пойти в эти «логовища» вызвалось около 300 человек — студенты педагогического и медицинского факультетов Саратовского университета, которые заранее обошли все подвалы, старые развалившиеся дома, обшарили на берегу Волги каждый уголок, заглядывая под навесы, опрокинутые лодки и старые заброшенные паровые котлы. Было ясно, что надо проводить перепись ранним утром, когда беспризорники еще не ускользнули из мест ночевки на дневные «промыслы». В два часа ночи переписчики собрались в столовой и договорились, как действовать. Задолго до рассвета отряды переписчиков разошлись по участкам. На случай столкновений под окнами всех «очагов» скопления бродяг стояли наготове наряды милиции.

Перепись шла при свете фонарей и свечек с трех часов ночи до половины восьмого утра, и то, что увидели студенты, ужаснуло их: «Валяются дети на полу и закрываются от холода грязными тряпками и своими лохмотьями, почти все дети не имеют обуви и ходят босые. По их грязным костюмам ползают не только в одиночку, но и целыми группами насекомые. Шум, гам, циничные разговоры старших, звуки гармоники и песни нецензурного характера — вот всё, что окружает маленькие беспомощные существа, попавшие сюда». В заброшенной уборной железнодорожного вокзала были обнаружены 27 детей от 6 до 17 лет — покрытые грязными лохмотьями, истощенные от голода, они упорно отказывались от переселения в детский дом, говоря, что «в карты выигрывают до 100 руб. за раз». В сарае на окраине нашли трех подростков — 14, 16 и 17 лет, совершенно голых, только прикрытых рогожей и мешками. Они недружелюбно сообщили, что когда у них была одежда, они работали носильщиками, теперь же им никто не доверяет багажа и приходится существовать нищенством.

За ночь по городу было выявлено 700 детей в притонах и еще 560 в детприемниках. Откуда они взялись? Оказалось, что 59% были детьми безработных, инвалидов, нищих или живущих случайными заработками, 67,2% назвали причиной своей беспризорности голод и 17,1% — смерть родителей. Почти 40 человек скитались более 7 лет, 60 чел. — более 5 лет. Почти 600 чел. бродяжничали от 1 до 3 лет, 300 чел. ступили на скользкий путь в последний год перед переписью.

На какие средства они существовали? 13% перебивались случайным заработком, 40% промышляли нищенством, еще 38% жили на средства родителей-бродяг.

Картина предстала ужасная даже для студентов-переписчиков, которые за годы разрухи насмотрелись всякого. И несмотря на тяжелые впечатления, они надеялись «вытянуть детей из засасывающей их тины, создать этим детям человеческие условия жизни, вернуть им человеческий образ».

Осознание опасности

Колонисты — бывшие беспризорники. 1920-е гг.
Колонисты — бывшие беспризорники. 1920-е гг.

Подобная работа шла и в других городах.

Беспризорные дети появились не вдруг, но общество спохватилось не сразу. Это понятно — ведь все население России было измучено почти десятилетием неблагополучной жизни, если считать с начала Первой мировой войны в 1914 г. Пострадала каждая семья, своих бы детей спасти и выкормить, не то что чужих. Голод заставлял отдавать в детские дома детей из, казалось бы, вчера еще нормальных семей. Например, поэт Марина Цветаева отдала одну из своих маленьких дочерей в приют, надеясь спасти ребенка от недоедания, но истощенная девочка умерла уже в приюте в 1921 г.

Можно сказать, что проблема беспризорности была проговорена вслух к 1924 г. До этого шло «нащупывание» методов борьбы с беспризорностью. В результате за основу была взята провозглашенная несколькими десятилетиями раньше, как в России, так и в странах Запада, идея «трудовой помощи» — не только пригреть, обеспечить за счет государства и благотворительных структур всем необходимым для выживания, но дать профессиональные навыки, научить зарабатывать на хлеб самостоятельно. С этого момента система реабилитации беспризорных стала развиваться за счет увеличения сегмента трудовых колоний, трудовых коммун.

В марте 1924 г. в Москве прошла I конференция по борьбе с беспризорностью. В одном из докладов была дана хронология этой борьбы: 1921 год — спасение детей от голодной смерти (формы: эвакуация детей, организация столовых и детских приемников); 1922 год — борьба с последствиями голода (формы: открытие стационарных учреждений, привлечение шефов — промышленных предприятий и вузов, принятие учреждений от шефов в ведение органов народного образования); 1923 год — переход к плановой работе (создание твердой сети учреждений, выработка четких форм работы с беспризорными).

В 1924 г. только в Москве находились 15 тыс. детей-беспризорников, попавших в столицу в голодные годы.

Возникли и идеологические причины, по которым власть была вынуждена стимулировать борьбу за детей. За несколько месяцев до конференции в германской газете «Форвертс» была опубликована статья, имевшая в Европе колоссальный резонанс. В статье сообщалось, что на улицах Москвы за последнее время было подобрано более тысячи детских трупов, а вывод делался соответствующий — «советский режим неизбежно ведет к таким ужасным последствиям». Опровержение сообщения западной прессы было возложено на Н.К. Крупскую. Сейчас трудно сказать, было ли это ее личным решением или диктовалось партийной дисциплиной, однако на конференции Крупская сказала следующее: «Никаких трупов, конечно, нет, но мы не скрываем, что у нас налицо имеется громадная беспризорность в очень тяжелой форме». Крупской же была произнесена фраза, ставшая в дальнейшем идеологическим клише, о том, что «беспризорность — издержка революции».

Итак, начиная с 1924—1925 гг. борьба с беспризорностью приняла форму всенародной кампании. Чиновники рапортовали об успехах, было организовано общество «Друг детей», в которое по призыву фабрично-заводских комитетов на каждом предприятии, профсоюзов в каждом учреждении вступали тысячи граждан. Ряды этого общества быстро росли. Уже в первый год его существования, к осени 1924 г., отделения общества имелись в 32 губерниях, число членов составило свыше полумиллиона человек, а к концу кампании по борьбе с беспризорностью, в 1932 г., в стране в ячейках общества было 1 263 000 человек. Даже в сопоставлении с количественным пиком беспризорных детей в 1924 г. на каждого беспризорника приходилось несколько человек — членов общества «Друг детей».

Тем не менее, несмотря на бюрократизацию работы, присущую периоду «закручивания сталинских гаек» с конца 1920-х гг., общество сыграло огромную роль, издавая журнал, помогавший практикам этой работы, а также привлекая большие финансовые средства в виде членских взносов и пожертвований. Вот одно из характерных сообщений в журнале «Друг детей» за 1926 г.: «Жертвую золотое обручальное кольцо с надписью “Феня” и цифрами “XX лет” для помощи нуждающейся детской колонии». Во время Всесоюзной недели помощи беспризорным детям в мае 1927 г. кружечный сбор, пожертвования и доходы от благотворительных спектаклей составили 18,5 тыс. руб.

Начиная с 1927 г. началось «массовое изъятие» беспризорников с улиц, проводившееся чекистами и милицией при участии педагогов и дружинников. В 1927—1928 гг. по РСФСР были собраны с улиц и помещены в детские учреждений 20 тыс. детей до 16 лет.

Сочувствие общества и желание решать проблему было огромным. Жалость к несчастным детям диктовалась не только общечеловеческими воззрениями, но и запрятанным после революции глубоко внутрь христианским чувством милосердия. Ведь издавна на Руси говорили: «Не строй семь церквей, а пристрой семь детей». Эта пословица показывает, что забота о бесприютных детях ставилась иногда даже выше почитаемых в народе пожертвований на храмы.

Портреты и судьбы беспризорников

Беспризорники

Собранные педагогами рассказы беспризорников о себе безыскусны и одновременно пронзительны.

Вот письменный рассказ 10-летнего Михаила: «Моя жизн. Я жыл 6 лет у матери. Потом я попал в приют и пошол воровать и ходил по тихой (на жаргоне, квартирные кражи. — Ред.) и по возухам и как мать водила мужиков а я смотрел как мать спала с ними. Я катался на трамваи потом попал в Москву и ходил по милиции и ДЧК в приют нас ни взяли и пошол у торговца воровать булки и попал в бывший Рукавишники ночлежка вот и вся моя жизн».

18-летний Семен имел более богатую биографию: «В Сибирь я приехал совершенно случайно и попал в Омск... Приехал я в Омск поздно ночью и лег на вокзале спать. Ночь была ужасно холодная, и я не мог заснуть. Утром у меня появился такой аппетит, что я пошел в город. У меня денег совсем не было, я надеялся на добрых жителей... Но, войдя в город, я ужаснулся: люди попадались такие утомленные, что мне стало жутко. И все же я пошел, и мне в первый раз в жизни стало казаться, что я один во всем свете. Люди мне казались злые и отвратительные, все они спешат на базар, и как бы скорее стать в очередь. И в это день я остался голодный. А ночью у меня в животе как будто кот бегал по всем кишкам. На утро я заболел. Далее лежал в сибирском лазарете 2 месяца, кормили плохо, 120 грамм хлеба и 5 ложек супа без картошки, пшена и овощей с 1 куском мяса. Прокрался я на кухню — украл 6 фунтов хлеба и кусок сала. После выписки поехал в Самару на буфере, надеясь найти родных, не нашел, был арестован. Потом ехал в ящике под вагоном. Затем Харьков. В Полтаве наелся и заболел холерой».

О перспективах судьбы беспризорника один из педагогов сказал так: «При благоприятных условиях он эвакуируется из приемника в нормальный детский дом и становится нормальным воспитанником детского учреждения. При неблагоприятных — попадает во врачебно-наблюдательный пункт, в следственный дом, в изоприемник, бежит, правонарушает, живет на Трех вокзалах, на Рязанском бану, занимается ширмой, потехой, становится бандитом».

Мнения криминалистов о детской преступности

В 1912 г. вышла нашумевшая книга «Дети-преступники», в которой были обобщены около 100 тысяч дел, рассмотренных в 1908—1909 гг. в судах Москвы. Неумолимая статистика показала громадное значение бедности как фактора детской преступности.

Крупнейший русский профессор уголовного права Михаил Гернет (1874—1953) в работе «Моральная статистика», опубликованной в 1922—1927 гг., на вопрос, откуда выходят дети-преступники, отвечал так: «На этот вопрос были даны ответы двумя школами в криминологии. Одна из них, уголовно-антропологическая, подчеркнула значение тяжелой наследственности, другая, социологическая, выяснила значение общественной среды и особенно экономических причин. Но и та, и другая воспользовались статистическим методом, и в настоящее время, после долгих лет борьбы, в спорных вопросах о детской преступности одна школа не исключает, а лишь дополняет другую».

Под редакцией Гернета в 1924 г. вышла нашумевшая книга «Преступный мир Москвы». По обследованиям профессора и его учеников-криминологов оказалось, что из группы прочно вставших на путь преступления беспризорничали 67%, в родительской семье воспитывались только 20%, а еще 23% жили в неродных семьях или в детских заведениях.
Исследовательская группа Гернета обнародовала шокирующие цифры. Оказалось, что из группы подростков 7—18 лет, «прочно вставших на путь преступления», начали посещать притоны в возрасте от 7 до 10 лет — 17%, 11—12 лет — 10%, 13—14 лет — 23%, 15—16 лет — 10% (всего 60% от общего количества). Начали употреблять алкоголь: в возрасте от 7 до 10 лет — 20%, 11—12 лет — 13%, 13—14 лет — 23%, 15—16 лет — 3% (всего 73% от общего количества, не употребляли 27%). Начали нюхать кокаин: возрасте от 7 до 10 лет — 20%, 11—12 лет — 10%, 13—14 лет — 27%, 15—16 лет — 10% (всего 67% от общего количества, не употребляли 33%). Первое половое сношение имели: возрасте от 11 до 12 лет — 7%, 13—14 лет — 17%, 15—16 лет — 17% (всего 41% от общего количества).

Уже в 1920-е гг. и в России, и в Европе был поставлен вопрос о влиянии кинематографа на детскую преступность, потому что, как выяснилось, часто детские преступления были попыткой воспроизведения преступлений, виденных на экране. А ведь в то время кино еще было черно-белым и немым.

Гернет с горечью констатировал: «Таковы уроки улицы. Недаром так старчески смотрят их лица и так тусклы их глаза — не по времени много пережито, не по силам борьбы вынесено».

В журнале «Друг детей» был опубликован очерк одной из дружинниц, работавшей в наркодиспансере. Она дала типичный портрет малолетнего наркомана: «Ребенок-наркоман представляется вам чем-то ужасным. Возьмите хотя бы Муху с Брянского (сейчас Киевский вокзал. — Ред.), и перед вами станет мальчик-беспризорник, так хорошо всем известный карманщик. Ему 16 лет, на вид же дадите не больше 14. Худой, как щепка, с серьезным, озабоченным лицом и лбом, покрытым морщинами, с нижней челюстью, выдающейся вперед и немного ввалившимся носом. Он очень некрасив. Голос его хриплый и гнусавый, а глаза усталые и скучающие. Манеры держать себя резкие. Он недоверчив, лжив и раздражителен.

История его жизни несложна и коротка. Разваливающаяся семья, во главе с пьющим отцом, недохватки материальные, маленькие дети на руках матери... После смерти родителей Санька оказался на улице, стал постоянным обитателем вокзала и Дорогомиловки и там прошел школу воровства, пристрастился к кокаину, и вот уже 5 лет, как отравляет себя, чуть ли не каждый день. Теперь у Саньки нет носовой перегородки, и он, на веселье своих товарищей, продергивает веревочку из одной ноздри в другую. Появились сонливость, дрожание рук, головные боли, страхи преследования и постоянные галлюцинации». За 6 лет бродячей жизни Саньку-Муху не раз ловили и водворяли в детприемники и следственный дом, но он сбегал. Рассказ заканчивается тем, что Муха все-таки решается лечь в детскую клинику для наркоманов.

Пути исправления

Воспитанники Болшевской колонии. 1920-е гг.
Воспитанники Болшевской колонии. 1920-е гг.

Возможно ли перевоспитать ребенка, который беспризорничает длительный срок? Возможно ли его исправить и сделать из него честного гражданина?

Один из педагогов 1920-х гг. писал по этому поводу: «Беспризорные дети менее всего являются тем чистым листом бумаги, на котором воспитатель может писать, что ему угодно. Они уже прошли серьезную школу жизни и хорошо знакомы с оборотной стороной медали. Их жизненный опыт во многих отношениях значительно более богат, нежели многих пожилых людей, тех, которые их призваны воспитывать или, вернее, перевоспитывать». И тем не менее, надо стремиться «вытеснить из его души все прежние образы, подчас такие безобразные, низменные, но для него приятные... На их место ввести здоровые переживания, создать иные образы, светлые и чистые».

В 1920-х гг. общественная проблема решалась общественными же силами. Среди достаточно образованной публики не выветрились идеалы русской интеллигенции конца XIX — начала ХХ в., высоко ставившей идеи общественного блага и общественного служения. Даже среди лиц с невысоким доходом считалось хорошим тоном отдавать часть времени для помощи беднякам и тем, кто в ней нуждался.

И повседневную работу с детской беспризорностью проводили комсомольцы — бесплатно и с чувством большой самоотдачи. Таково было время: после череды военных, затем революционных лет молодежь стремилась вырваться из пучины голода и разрухи, «строить новый мир». Не стоит идеализировать молодое поколение 1920-х гг., но жажда новой, «светлой» жизни была в них невероятно сильна. Дружинники постоянно дежурили на рынках, вокзалах, площадях. Вместе с милиционерами снимали детей-бродяг с поездов.

Члены так называемой социальной инспекции за мизерную плату работали в детских домах и приемниках. По аналогии с сестрами милосердия женщин называли сестрицами, может быть, это и перекликалось с тем подвижничеством, с каким они шли к обездоленным детям. Интересно, что даже большинство детских приемников в Москве были расположены в закрытых после 1917 г. монастырях (крупнейшие — в Покровском за Таганкой и Зачатьевском на Остоженке). Даже в совершенно опустившихся на дно детях сестрицы стремились обнаружить проблески человеческого и ниточка за ниточкой возвращать почти погибших морально детей к человеческим нормам.

Анна Гринберг, работавшая сестрицей в Покровском приемнике в 1922—1923 гг., многим детям вернула веру в добро. Один из воспитанников, с бандитскими наклонностями которого она боролась ежедневно, даже стал спрашивать ее: «И где это Вы, сестрица, такого насмотрелись, как у нас? Вы всегда такая хладнокровная». Но у внешне хладнокровной Гринберг, по ее собственным словам, внутри все тряслось, вначале от страха (она часто посылала за педагогом или милиционером с оружием), а потом от жалости к детям, которые шаг за шагом поддавались исправлению. Страх молодой женщины не был беспричинным — в детприемниках, по сообщению «Известий рабоче-крестьянской инспекции», в 1922 г. были зарегистрированы «массовые случаи избиения служащих детьми».

Одним из подопечных Гринберг был некто Оленьков — один из главарей так называемой Ташкентской банды беспризорников. Гринберг вспоминала: «Приехав в первый раз на работу в Покровский приемник, я зашла в одну из палат и села среди ребят. Некоторые были доброжелательны, слушали с тоской и надеждой, другие смотрели озлобленно, насмешливо, гневно. Двое стали инсценировать акт педерастии. Это был Оленьков, развалившийся передо мной на койке, и его приятель. Но вдруг почему-то и мгновенно все преобразилось: отовсюду — с подоконников, с коек, изо всех углов — ко мне потянулись головы, руки, пальцы, движения и взгляды лукавых, сияющих, преступных, восхищенных и грозных глаз: на моей руке мелькнул край золотых часов».

В другой раз Гринберг поразила реакция Оленькова на драку двух малышей: «Он стоял, широко расставив ноги, голова его клонилась к плечу, уши страшно оттопырились, все лицо было искажено жутким наслаждением, скулы и тело двигались в ритм драке, он злобно улыбался и бормотал». Вскоре неминуемо настала прямая конфронтация сестрицы и Оленькова. «Однажды во время раздачи ужина я возмутилась слишком откровенным грабительством Оленькова. Он открыто ел многократную, повторную порцию, в то время, как слабый здоровьем новичок молча в углу обливал слезами суп без гущи на дне своей миски». Воспитательница потребовала, чтобы Оленьков поделился с малышом, но реакции не было. Гринберг ушла и вернулась со старшим педагогом, но Оленьков только хамски произнес в ответ на обвинения: «Вы, сестрица, нахально врете».

Но ситуацию после долгих усилий удалось переломить: «Оленьков стал уважать меня и был мне предан. Единственное, что он позволял себе ради шутки, был фокус, заключавшийся в следующем: он становился за мной, и мгновенно в его руках появлялись все вещи из моих карманов. Я недоумевала, ребята потешались, Оленьков дружески укорял: “Разве можно так неосторожно носить в карманах вещи?”». Как сложилась судьба Оленькова впоследствии, воспитательница никогда не узнала — при переправке трудновоспитуемых из приемника в следственный изолятор Оленьков сбежал вместе со всей партией беспризорников. Беспризорники мирно расселись в усиленно конвоируемый грузовик, усыпив своей покорностью бдительность милиционеров. Когда машина тронулась, все беспризорники выпрыгнули — дело было в сумерках, и погоня закончилась ничем.

Но были и такие подростки, которые стремились вернуться к нормальной жизни. Некто 17-летний Раёшников страстно мечтал быть сапожником (ему повезло немного поработать в мастерской в Поволжье), несмотря на несколько лет скитаний и воровства в Самаре, Ташкенте, Бухаре, Москве: «Сижу, сестрица, и все думаю: вот здесь этак латочку наложу, а там еще латочку, а там подметку подкину. Хоть неважно, а сумел. Если в мастерской 8 часов работать надо, я все 10 просижу, а и в воскресенье просижу». После одной из прогулок в город Раёшников рассказывал: «Эх, сестрица, вот был я вчера на Немецком рынке. Сколько случаев мне было наворовать и разжиться. Так нет, не хочу я больше этого. Дай, думаю, в мастерскую; в деревню вернусь, матери помогать стану. Курить бросил». Он был готов даже уйти в ненавистный следственный дом, за решетку, потому что слышал, что там есть сапожная мастерская.

В течение первой половины 1920-х гг. сложился своеобразный комплекс учреждений и мер для возвращения беспризорников к нормальной жизни. В зависимости от степени запущенности ребенка к воспитанникам применялись разные способы перевоспитания.

Клубы для беспризорных работали с коллективами полукриминального характера (эти шайки малолетних и названия себе придумывали лихие: Волчья яма, Вахрушинская крыша и др.). Ночлежки давали временный кров — это была экстренная форма помощи. Временные и постоянные трудовые коммуны (например, переплетная в Замоскворечье или по изготовлению резной мебели в Сергиевом Посаде) обучали рабочим профессиям. Были созданы специальные лечебницы для невротических подростков, детские клиники для наркоманов.

Было очевидно, что все эти учреждения требуют немалых финансов. Один из педагогов писал: «Рассчитывать на самоокупаемость артелей нельзя, в лучшем случае они окупят 25% стоимости прожития». Приучение к труду было целью прежде всего воспитательной, дающей возможность обездоленным детям встать на ноги и обеспечить себя в будущей взрослой жизни.

Экономический кризис не давал возможности переломить ситуацию в лучшую сторону вплоть до середины 1920-х гг. Число детских домов за два года (с 1922 по 1924) сократилось более чем в полтора раза — это объяснялось переводом учреждений на местный бюджет во время нэпа.

Компенсаторную функцию в это время сыграли общественные организации, и в первую очередь Российское общество Красного Креста, организовавшее на свои средства детские больницы в Поволжье, 21 туберкулезный санаторий в Крыму, Ленинграде, в Башкирии и на Северном Кавказе. Были организованы и детские венерологические диспансеры в ряде городов.

Подводя итоги

Бывшая беспризорница работает на прядильной фабрике. 1920-е гг.
Бывшая беспризорница работает на прядильной фабрике. 1920-е гг.

Несмотря на все ужасы и трудности, к началу 1930-х гг. массовая беспризорность была в основном ликвидирована. Детские колонии и дома вовсе не были райскими уголками, но всё же они дали возможность подавляющей части детей вернуться к нормальной жизни. Стали известными на всю страну Полтавская колония, созданная педагогом А.С. Макаренко, Трудовая сельскохозяйственная колония имени Джона Рида на Волге, Болшевская трудовая коммуна под Москвой.

Возник целый пласт художественных произведений, посвященный жизни беспризорников. Наиболее известной книгой стал роман «Республика ШКИД» Леонида Пантелеева (самого вышедшего из беспризорников). В театрах шли пьесы о беспризорниках. Театральная звезда Алиса Коонен блестяще играла беспризорницу Мурку, 19-летнюю яркую красавицу, постепенно преодолевающую свои «звериные» замашки в процессе общения с интеллигенцией и передовыми рабочими на строительстве линии электропередач. Эта пьеса Н. Никитина называлась «Линия огня». Комедией А. Горбенко «Сашка Чумовой» открылся Ленинградский театр рабочей молодежи (ТРАМ). Пьеса М. Утенкова «Проституция и беспризорность» (1925) долго не сходила со сцен многих провинциальных театров.

После миллионных цифр 1921—1923 гг. число беспризорных детей, нуждавшихся в помощи, к 1927 г. сократилось до 75 тыс. чел. Охрана детства стала частью плановых государственных мероприятий после принятия правительством в июне 1927 г. трехлетнего плана борьбы с детской беспризорностью.

Многие бывшие беспризорники вернулись к нормальной жизни, а некоторые даже стали знаменитыми историческими личностями — назовем знаменитого ученого-генетика академика Н.П. Дубинина, великую актрису МХАТа, народную артистку СССР А.П. Георгиевскую, Героя Советского Союза Александра Матросова (после смерти родителей воспитывавшегося в детдоме, а затем в трудовой колонии).

Прозвучавший в 1924 г. страстный призыв саратовского врача Соколова: «Дружными усилиями всех мы изживем это позорнейшее явление, создадим этим детям человеческие условия жизни и вернем им человеческий образ» — оказался вовсе не утопией. Как показал опыт нашей страны, большинство детей было спасено для жизни.

Людмила ЖУКОВА,
доктор исторических наук

Галина УЛЬЯНОВА,
кандидат исторических наук

Все для учителя истории

0
 
Разместил: admin    все публикации автора
Изображение пользователя admin.

Состояние:  Утверждено

О проекте