Добро пожаловать!
На главную страницу
Контакты
 

Интересное

 
   
 

Ошибка в тексте, битая ссылка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Система Orphus

 
   
   
   

Рязанский городской сайт об экстремальном спорте и активном отдыхе










.
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Надежда Хвощинская (В. Крестовский).



Биография Надежды Дмитриевны Заиончковской Хвощинской (В. Крестовский).

Этот биографический очерк написан Прасковьей Дмитриевной Хвощинской [1] и опубликован в посмертном издании романов и повестей Надежды Дмитриевны в 1892 г.

Hv2_0.jpg

Прошло два года со дня кончины сестры моей Надежды Дмитриевны Заиончковской — В. Крестовский псевдоним. О ней были и газетные отзывы, и воспоминания, и даже — большая статья в журнале «Русская Мысль». Казалось бы, что ничего не остается сказать, но, к сожалению, не смотря на то, что нарушаю слово, данное покойной сестре — ничего не говорить о ней после ее смерти, я вынуждена, если не говорить всего, то, по крайней мере, попытаться выказать в настоящем свете многое и собрать в одно общее эти печальные наброски.

Все появившиеся за последние два года в литературе отзывы, воспоминания, письма, выхваченные наудачу, без объяснения обстоятельств, без малейшей подготовки к ним читателя, рисуют такую мрачную картину жизни Н. Д., что я считаю своим долгом дать более верное понятиео ней, но для этого мне приходится писать не биографию сестры, а краткую хронику нашей семьи; писать же биографию Н. Д., как отдельного лица, я не могу: каждое мое слово, каждое воспоминание о ней тесно связано с воспоминанием о всей семье. В моем мертвом доме нет места для отдельных воспоминаний. Каждая комната напоминает своего дорогого покойника. Говоря о сестре, я вновь переживаю все наше общее былое.

Отец наш, Дмитрий Кесаревич Хвощинский [2], был членом очень многолюдной старинной дворянской семьи: их было восемь сестер и четыре брата [3]. В то время, когда все условия жизни были не требовательны, когда жилось проще, не роскошно, но в довольстве, когда все необходимые житейские потребности были баснословно дешевы, когда бабушка наша ездила из Рязанской губернии в Харьковскую в карете шестерней с ефрейтером, горничною, лакеем и кучером на четыре рубля ассигнациями, — тогда дед наш считался эажиточным помещиком.

Не смотря на то, что он пользовался в своем кругу всеобщим уважением, так что соседи шли к нему за разумным советом, а крестьяне, кроме совета, и за медицинскою помощью, он, по обычаю того времени, мало обратил внимания на образование дочерей своих: они едва знали грамоту, но были известные рукодельницы и работали все, начиная с простого суконного чулка до самой тонкой вышивки эолотом. Все внимание было обращено на сыновей, а потому отец наш, чрезвычайно даровитый и талантливый, семнадцати дет был уже артиллерийским офицером, а в 22 года женился на матери нашей, Юлии Викентьевне Дробышевской-Рубец. Женившись и выйдя в отставку, он никогда и нигде не был предводителем дворянства, а еще менее — провиантским чиновником, как это где-то и когда-то говорилось. С помощью всей своей семьи и хороших друзей отец купил имение с винным заводом, делал поставку вина и служил по коннезаводству. Но недолго пользовался он благосостоянием: оклеветанный, отданный под суд, он 14 лет томился неизвестностью своей судьбы. Имение было продано с аукциона, въезд в столицу ему запрещен; пришлось переехать в город, жить было нечем. Тут опять пришли на помощь друзья, которых у отца было много: ему дали частное занятие, именно поставку камня на строившееся тогда шоссе от Рязани до Москвы. Время шло, семья прибавлялась и жизнь становилась все труднее. Наконец, благодаря хлопотам родного его брата, генерал-лейтенанта Павла Кесаревича Хвощинского [4], бывшего директором Полоцкого кадетсвого корпуса, отцу дозволено было приехать в Петербург. До конца своей жизни он без волнения не мог говорить об этом событии.

Приехав в Петербург и явившись в департамент, в котором со дня его несчастия изменился почти весь состав служащих, отец объяснил свое дело, но был так взволнован рассказом всего им пережитого, что ему сделалось дурно. Очнувшись и видя, как сочувственно отнеслись в нему, он, как говорил впоследствии, в первый раз в течение четырнадцати лет вздохнул свободно. Дело его было тут же и окончено. Он возвратился домой, назначенный на должность уполномоченного от казны по размежеванию земель в 1845 г., но состояние было потеряно и 14 лет жизни пропали даром.

Имея в виду необеспеченность своей семьи и желая поэтому возвратить себе что-либо из утраченного, отец поехал в октябре 1856 г. в Москву, где виделся с покойным князем А. М. Горчаковым и, переговорив с ним, подал докладную записку на высочайшее имя ныне в Бозе почивающего императора Александра II с просьбою о пересмотре его дела. Но 1-го ноября того же года, ровно через две недели после своего возврашения из Москвы, он умер от истощения сил. Вот краткая биография нашего отца.

О матери нашей почти не упоминается автором статьи в «Русской Мысли», а где и говорится о ней, там она рисуется совершенно равнодушной и даже противодействующей лнтературным занятиям моей сестры. Этого никогда не было, да и не могло быть. Источник, из которого почерпнуты эти сведения, так же несправедлив, как и враждебен.

Мать наша, Юлия Викентьевна, была редкая женщина. Она воспитывалась с семилетнего возраста в доме своего родного дяди, со стороны матери, Ив. Ив. Рубца. В то время, как большинство наших русских женщин едва знало грамоту, мать наша говорила на иностранных языках, много читала, прекрасно играла на фортепьяно, будучи ученицей Штебельта [5], известности своего времени. Всегда эанятая, кроткая, терпеливая, она, не смотря на то, что выросла в роскоши и довольстве (так как дядя был богач), мужественно и безропотно переносила вместе с мужем бедность, чтобы не сказать, — нищету. Будучи еще молодой женщиной, она отказалась от всех удовольствий; продавая свои роскошные вещи, данные ей в приданое, она кормила семью и собственноручно обшивала всех своих пятерых детей [6]. Так возможно ли, вероятно ли, чтобы такая мать, при ее уме и развитии, смотрела на талант и литературную способность своей дочери, как на «нечто такое, что у нее может пройти...»

Мать очень хорошо понимала, что таилось в голове и душе нашей сестры, которую она боготворила, и если она не поощряла её первых писательских попыток, то вовсе не потому, что не сочувствовала им, а потому, что в то время не только в провинции, где каждый шаг, каждое слово осуждались, но и в столице женщины-писательницы были наперечет таились под псевдонимами и труд их считался неприличным, не женским. В провинции же это представлялось даже не безопасным: всякий искал в написанном или себя, или знакомых, через что наживались недоброжелатели, которых, благодаря талантам моих сестер, у них было немало.

Личность нашей матери настолько безукоризненно чиста, что сказать о ней, что она примирилась с литературною деятельностью сестры только с увеличением гонорара — жестокая клевета. Мать наша только один раз в жизни позволила себе лично для себя воспользоваться небольшою частью заработков моей сестры. Ей, невыезжавшей десятки лет из дома, захотелось съездить в Киев (в складчину с знакомыми ей монахинями). Поездка эта стоила 100 рублей и до самой ее смерти составляла ее отраднейшее воспоминание.

Автор статьи в «Русской Мысли», затронув этот вопрос, забыл, что не все еще в семье Н. Д. вымерли, и что слова его, слышанные от кого-то и брошенные на суд читающей публики, рисуют ей лица не в настоящем их свете; а для близких, оставшихся в живых, слова эти не забудутся никогда, потому что легли тяжелым камнем на душу. Я смело пишу это, потому что есть еще не мало свидетелей, которые подтвердят справедливость моих слов, есть еще люди, хорошо знавшие нашу мать. Она умерла 26-го мая 1884 года в той же бедности, в какой и жила до 83 лет, при чем последние 9 лет своей жизни была слепа.

О дне и годе рождения сестры моей, П. Д. Хвощинской-Заиончковской, В. Крестовский псевдоним, уже было сказано. Она родилась 20-го мая 1824 г. при хороших материальных условиях и долгое время была единственным ребенком, впоследствии большой семьи. Я не говорю уже о том, как любили ее отец и мать; её лелеяла вся семья, начиная с бабушки, в честь которой она была названа Надеждой.

Рассказывая о её детстве, мать говорила: «читаешь ей, бывало, вслух, а она глядит мне в глаза и видно, что мысленно повторяет каждое слово. Внимание её могла только отвлечь моя ручная белка, принесенная мне из гнезда и которую я воспитала». Надя и белка были неразлучны и большие друзья: ребенок забавлялся ею, помимо книг и кукол — всегда героинь Байрона. Трехлетней девочкой она уже читала.

Не учивши никогда азбуки, даже в ее примитивном употреблении, не имея никаких нынешних приспособлений, которые тогда и во сне никому не снились, она читала и писала и даже сочиняла поэмы на разные домашние случаи. Вот почему Н. Д., никогда не признававшая в себе исключительных, из ряда вон выходящих способностей, всегда восставала против нынешнего способа обучения детей; она говорила: «детям дают все готовое... ум их не работает, воображение притупляется».

Забившись в маленький библиотечный шкаф, до сих пор сохранившийся у нас в доме, она читала всё без разбору. Ей попадались и мистические книги, и Дант, и Мильтон; эта последняя книга была с картиной — «падший ангел, гонимый сонмом ангелов»,—старинная гравюра. Наглядевшись и начитавшись всего этого, она беспокойно спала ночь, бредила. Мать или тетка, живущая постоянно с нами, уносили ее к себе в постель, успокаивали и запирали шкаф.

Когда мать бывала отвлечена хозяйственными заботами при приеме гостей, которых наезжало не мало и которые, по-стариннону деревенскому обычаю, гостили по несколько дней, Н. Д. в отсутствии её занимала всех; она всегда находила разговоры, подходившие к возрасту и интересам каждого. Её не стеснил даже приезд архиерея, приехавшего раз ревизовать сельскую церковь в имении отца: старик, слушая и благословляя её, был поражен её недетским умом.

Через четыре года после рождения Н. Д., и тоже 20-го мая, родилась сестра Софья Дмитриевна [7]. Н. Д., говорят, отнеслась очень серьезно к появлению на свет сестры. Рассказывали, что когда ее привели посмотреть на новорожденную, она с жалостью и любопытством глядела на это беспомощное существо, потом тихо и озабоченно ушла и, засев в уголке гостиной, вынула из радикюля большой носовой платок матери, акуратно разрезала его и важно отдала эти лоскутья няне, сказав: «возьмите, вот пеленки сестре». После того она часто ходила любоваться ребенком и, действительно, полюбила сестру с самого момента её рождения всей страстью своей пылкой души.

Несчастье, постигшее отца, принудило его, как я уже говорила, перевезти в город всю свою семью. Н. Д., жившая уже в это время в городе у бабушки и учившаяся в частном пансионе, должна была его оставить, так как платить за нее было нечем и, кроме того, вырастая, она сделалась болезненной: постоянная опухоль губ и всего лица, а также и головная боль ясно свидетельствовали о худосочии, необходимо требовавшей чистого воздуха и лечения. Воспользоваться всем этим в скором времени представился очень хороший случай. Хороший знакомый и даже друг нашего отца, д-р Адольф Фердинандович Магир [8], впоследствии лейб-медик великой княгини Mapии Николаевны, герцогини Лейхтенбергской, только что приехавший из-за границы и женившийся на приятельнице нашей матери, В. П. Муратовой, поселился в имении своей жены, в Спасском уезде Рязанской губернии. Он славился своим искусством: к нему стекались больные со всей губернии. Мать отвезла Н. Д. к нему. Там она была принята, как родное дитя, и, находясь под постоянным надзором доктора, прожила более года на свободе, на чистом воздухе, в обществе замечательно образованных людей, читая, занимаясь без утомления, резвясь как дитя. Она возвратилась здоровой и с помощью сестры С. Д. (Весеньев — псевдоним) принялась за обучение брата и двух малолетних сестер.

В отрочестве своем Н. Д. не имела других подруг, кроме сестры С. Д., развлечений также у нее не было никаких.

Живя в душном городе, ей негде было наслаждаться природой, которую она так любила; единственным местом отдохновения, которым почти каждое воскресенье пользовалась вся семья, был дом наших теток, при котором был большой старый запущенный сад с маленьким прудом. Семейные эти походы были для всех нас большой радостью. Тетки нас очень любили, особенно баловала нас тетка Анна, больше всех любившая Надю; все мы ходили за ней хвостом: она была хозяйкой в доме и у ней всегда находилось для нас что-нибудь в запасе. Здесь, переходя от одной тетки рукодельницы к другой, Н. Д. научилась многим работам, которые очень любила; здесь с сестрой Софьей, всегда неразлучной с нею, в то время, когда меньшие братья ловили в пруду мнимую рыбу — головастиков, они составляли книжку еженедельного журнала «Звездочка». Редактором была Н. Д., сотрудниками — все мы, ловимые почти всегда врасплох. Этот еженедельный журнал отдавался отцу: он, как и все учебные тетради сестры, сохраняется и теперь.

Так шла жизнь Н. Д. до отъезда С. Д. в московский Екатерининский институт, где она воспитывалась на счет дяди А. П. Хвощинского. Дом наш сразу опустел, так как одновременно с сестрою Софьей мать повезла и брата в Полоцкий кадетский корпус. Н. Д. страшно затосковала. Кроме того, нам пришлось переехать из своей квартиры в дом теток, так как в это время заболел скарлатиной наш крестный брат и товарищ нашего родного брата; это был сын друга нашего отца, сирота, живший у нас и воспитывавшийся вместе с нами. Н. Д. занималась со всеми нами и, кроме того, к нам ходил еще учитель-семинарист, получавший за занятия с нами три рубля ассигнациями в месяц; учил он нас русскому языку, а мальчиков — и латыни. Н. Д. тоже занималась латинским языком и проходила с учителем словесность. Переехав к теткам на все время нашего карантина, она занялась исключительно рисованием под рувоводством инженера Лебедева, принятого в нашей семье по родственному; он еще до отъезда С. Д. давал им обеим уроки. Переезд этот из одного дома в другой, если не вполне развлекал Н. Д., все-таки немного ослаблял тоску. Мы, обе младшие сестры, еще совсем дети, забавляли всю семью. Для нас Н. Д. вместе с Лебедевым, чрезвычайно веселым и остроумным, сочиняла драматические сцены; в памяти моей особенно осталась одна—«Тарпея», в которой я всегда с большим удовольствием бросалась со стола на диван, изображавший Тибр.

Мать вернулась и, найдя Н. Д. скучающей, отвезла её через несколько времени в Москву к дяде, А. П. Хвощинскому, где она и осталась.

Живя в семье дяди, с дочерью которого она была почти ровесница, любимая и обласканная всеми, она занималась французским языком с француженкой, жившей у них, итальянским — с кузиной, только что возвратившейся из-за границы, а также и музыкой, которую страстно любила, но которая, в сожалению, при глубоком понимании ее красот и верном критическом взгляде, не давалась ей в техническом отношении.

После своего возвращения из Москвы, где она прожила более года, Н. Д. заболела довольно опасно, но, благодаря молодости, скоро оправилась. Её стали вывозить в свет: одна из наших теток, всегда жившая с нами и имевшая свои небольшие деньги, делала ей бальные платья. Сестра танцевала, но не веселилась, хотя и любила веселье: она терялась среди блестящего шумного общества. Ум ее не годился для бальной залы. Она смотрела слишком серьезной и молодежь того времени находила её «слишком умной».

Лишенная сверстниц в своей семье, Н. Д. ужасно обрадовалась приезду подруги, Н. Е. фон-Винклер [9], единственной дочери бывшего соседа по имению моих теток. Молодые девушки были ровесницы, обе—пылкие, восторженные; они сразу сошлись, искренно полюбили друг друга и сделались почти неразлучны. Работая за общими пяльцами, они задумывали планы рассказов и повестей и в то же время изощряли память, заучивая в несколько минут целые страницы стихотворений. У Н. Д. была необыкновенная способность импровизировать; её импровизации были почти все юмористического характера. Подруга её, живая, веселая и увлекающаяся, давала ей бесконечные для них темы; ими слагались целые песни, которые пелись хором. Сама Винклер неизобразимо фальшивым голосом воспевада свои похождения. Это была безобидная забава, еще более скреплявшая их дружбу. Так, например, на вражду отца Винклер с его соседом Рандорфом, ссорившихся между собою буквально из-за всякого пустяка, Н. Д. импровизировала целую поэму в подражание Александроиде Свечина [10]; называлась она «Рандорфоида» и начиналась так:
«Пою брань грозну, брань ужасну,
От век неслыханную брань
И двух баронов ежечасну
К отмщению подъяту длань...
Барон Рандорф, сосед кичливый.
Вассалов снарядивши рать,
Отдал приказ... Невыносимый
Для чести Винклера сказать» и. т. д.

Вот в этот период жизни Надежды Дмитриевны началась ее литературная деятельность. Обе подруги одновременно стали писать романы по ночам, пугаясь своего собственного шороха и пряча от всех свои произведения под тюфяк. Таких романов Н. Д. написала три, но ни один из них не был в печати. Два из них носили характер романов Вальтер-Скотта, третий написан под впечатлением прочитанной и переведенной драмы Delavigne «Марино Фальеро».

Тайная деятельность подруг прекратилась на время, по случаю печального события в семье нашей. Одна из меньших сестер Н. Д., одиннадцатилетняя девочка, умерла от скоротечной чахотки, а подруга, г-жа Винклер, заболела горячкой. В доме было грустно: боялись на жизнь молодой девушки. Н. Д., оплакивая сестру, ухаживала за подругой. Наконец, поправившись, Н. Е. уехала со всей нашей семьей в деревню к отцу выросшего вместе с нами мальчика, Петрова, о котором я уже говорила. Тут они с новым жаром принялись за писательство.

В течение этого времени в жизни Н. Д. не было никаких выдающихся случаев: она шла тихо и ровно. С выходом же С. Д. из института она оживилась, но событиями тоже богата не была: она вся заключалась во внутреннем содержании.

Институты прежнего времени были совсем замкнутые заведения и С. Д., прожившая там 8 лет, редко видавшая родных, неимевших возможности часто ездить в Москву, приехала совершенно незнакомая с нашею домашней жизнью. Н. Д. ждала сестру со страхом: найдет ли она в ней свою прежнюю Соню? Не наложит ли на нее институт тех особенностей, какие он налагал на многих?..

Ожидание сильно волновало её; волновался и отец: выпуск был в марте; полная ростопель, река и переправа через нее пугали его.

Наконец мы дождались мать; она привезла сестру, худенькую, усталую, но чудесную. Это была прежняя Соня: умница, сердечная, сразу понявшая все радости и семейные невзгоды.

Институт ее только выучил, но не отучил от семьи. При выпуске она получила первый шифр [11].

Не смотря на всю недостаточность средств, на бедную обстановку, на буквально одну свечу, горевшую в зале, дом наш никогда не был пуст; он имел свой особенный склад, что могут подтвердить многие. Отец наш был любим молодежью: её привлекал его живой, веселый характер; мать наша,—далекая от всяких сплетен и пересудов, держалась просто и с необыкновенным тактом. У нас чувствовали себя свободно. Приезд в дом молодой хорошенькой девушки, какой была тогда сестра С. Д., вызвал еще новые знакомства, новое оживление. Сестры довольно часто выезжали; отец любил видеть шифр на плече С. Д. и всегда требовал, чтобы она надевала его на балы и в торжественные дни, что очень её конфузило. Домашняя же жизнь, видимая для посторонних, шла тогда для всех общим порядком: сестры работали, рисовали; время тянулось однообразно. Такой склад жизни, конечно, не мог удовлетворить пылкую натуру Н. Д. Подруга ее, Винклер, бывавшая уже не так часто, завела свой собственный роман, кончившийся замужеством, очень несчастным. Настроение отца делалось все тревожнее: он ждал разрешения на свою поездку в Петербург; неизвестность того, чем все это кончится, волновала его. Вместе с этим совпал выпуск в офицеры единственного нашего брата, Кесаря Дмитриевича, заявившего желание служить на Кавказе. Отцу и матери тяжело было отпустить сына так далеко, но они не противоречили его желанию и мы все, скрепя сердце, готовили ему его выпускное приданое: шили белье, вышивали разные мелочи.

Обе грустно и печально проведенных дней сестры находили отдохновение ночью в своей комнате. Тут невольно молодость брала свое: болтались пустяки, придумывались целые истории, народы, для которых смерть представлялась в виде старости и т. п.: здесь у них сложился свой особый язык, своя поэзия...

Так прошло два бесцветных года, наступил 1845, который, как я уже говорила, изменил положение отца. С этого года Н. Д. сделалась его секретарем: она копировала ему планы и вела его канцелярию до конца его жизни.

В этом же году отец, возвратясь из Петербурга, привез брата. Мы не видали его с того дня, как мать отвезла его в корпус. Он провел с нами свой трехмесячный отпуск и мы вновь расстались до 1852 года. В 1852 году он приехал раненый; это было его последнее свидание с отцом. Оставив Кавказ в 1856 г., он вернулся к нам уже женатый, но отца он не застал в живых: его только что в этот день похоронили.

Н. Д., занимаясь делами отца, продолжала писать стихи. Нам, сестрам её, очень хотелось видеть хотя одно из них в печати. Я говорю нам, потому что я всегда была с ними неразлучна. Все мы всегда занимали одну комнату; я, не смотря на разницу лет, никогда не была для них лишней и своим живым характером вносила свою долю развлечения. М. М. Андреева, дававшая сведения о сестре моей и жившая по целым неделям в нашем доме, была нашей общей подругой и участницей всех наших невинных забав. Её указания, как постороннего лица, могли бы быть гораздо полнее и личности наши обрисовались бы яснее читателю; мне же, как близкому лицу, родному, сделать это гораздо труднее: я могу быть заподозрена в пристрастии или холодности. Возвращаюсь к тому, что всем нам хотелось видеть хоть одно стихотворение сестры в печати. Н. Д., написав небольшое стихотворение, решила послать его в «Иллюстрацию», но так как в то время в нашем доме не получалось никаких журналов, то представлялся немалый труд достать хотя какой-нибудь номер, чтобы узнать адрес редакции. Не помню уже какими путями, но мы достали его. Сестра отослала стихи с подписью «Dans l’espace», прося сказать о них мнение. Таинственность эта нас очень занимала. Нам пришлось дожидаться довольно долго, мы теряли уже надежду; наконец, дождались и узнали ответ, которым были вполне утешены. Однажды отец привез откуда-то несколько номеров «Иллюстрации», прося сестер срисовать из них несколько рисунков и портретов. Улегшись, по обыкновению, на диван, он проглядывал и перелистывал журнал.—«А вот кому-то сказали спасибо», проговорил он: «Dans l’espace» благодарят и просят продолжать». Мы переглянулись, но тайны своей не открыли; кажется, это и навсегда осталось тайной, чем-то таким особенно дорогим, сбереженным только для себя.

В 1847 году, до появления стихотворения Н. Д. в «Литературной Газете» г. Зотова [12], настроение ее делалось, вследствие однообразной, ничем не освещенной жизни, все печальнее. Когда никто из окружавших её, при всей своей любви к ней, не мог дать ей ничего нового, хорошая её знакомая, Б. П. Головлева, посвященная в тайну ее литературных занятий, любившая читать ее стихи и всегда возмущавшаяся тем, что они не видят света, предложила сестре послать некоторые из них в Петербург её брату для помещения их в каком-нибудь журнале. Так и сделали, а о том, каким образом ее стихотворения попали в печать, Н. Д... разсказывала нам следующее. Когда брат г-жи Головлевой получил стихи, то, положив тетрадь в пакет с надписью: «Стихотворения Надежды Хвощинской», отнес их в редакцию «Литературной Газеты». Г-н Зотов положил пакет в число других накопившихся материалов, а когда ему пришлось составлять № газеты, в котором в графе стихов оставалось пустое место, то ему попался под руку пакет с именем сестры. Г-н Зотов, по всей вероятности, сам рассказавший это Н. Д., взял пакет и, глядя на него, сказал: «посмотрим, что это за Надежда-с»... Результатом этого чтения были, как известно, напечатанные стихи и любезный отзыв редактора, с которым впоследствии сестра моя вела продолжительную переписку.

1848 год, французская республика, ее деятели, — все это чрезвычайно интересовало Н. Д. Она особенно любила французов, и Виктор Гюго был ее идеалом. «Journal pour rire», переполненный портретами деятелей того времени и каррикатурами на Наполеона III, весь почти был перерисован моими сестрами. Вся наша семья делилась на партии: отец подзадоривал сестру, защищая Наполеона. Завязывались продолжительные споры, в которых принимали участие все, а гостившая у нас в то время вдова генерала, бывшего начальника нашего отца, своими неистощимыми рассказами о невероятных событиях, в которых она всегда бывала героиней, послужила впоследствии Н. Д. типом в романе: «Кто-ж остался доволен».

Год этот, тяжелый для всех, был особенно печален для нас. В городе свирепствовала страшная холера: дом, в котором мы жили, был угловой и главные окна его выходили к полю, ведущему на кладбище. Мимо нас почти целый день проносились гроба, то с мертвецами, то готовые для мертвецов: впечатление было ужасное, страшно действовавшее на отца, очень мнительного от природы. Окна в доме были постоянно закрыты; от жара нечем было дышать; ни одного дождя, ни одной освежающей грозы, напротив—горячие, сухие, с страшными вихрями, они усиливали эпидемию. Можно себе представить, как все это отзывалось на впечатлительной душе Н. Д. Только к осени миновал весь этот ужас.

После стольких тяжких дней моим сестрам, вместо отдыха, пришлось вынести не мало неприятностей за их скромное занятие рисованием, и вот по какому поводу.

В Рязани был губернатором П. С. К...... [13], человек суровый и мстительный. Сменяя служащих, отдавая их под суд, действуя по влечению своих инстинктов, он нажил себе массу врагов; его ненавидели, на него писались памфлеты, рисовались каррикатуры, которые подбрасывались ему в экипаж, появлялись на его столовом приборе... Раздраженный, он начал искать виновных. Услужливые друзья, не заглядывая далеко, указали ему на нашу семъю. Дом наш вдруг опустел: за исключением очень немногих знакомых, нас почти все оставили; сестер, выезжавших с матерью и отцом в собрание, встречали как-то холодно, осторожные даже сторонились; семья губернатора, прежде хорошо знакомая, едва кланялась, сам губернатор хмурился. Отец, страшно самолюбивый и горячий, не мог объяснить себе причину такой перемены. Помимо крайне неловкого положения в обществе, страшно было и за едва начавшуюся службу; это ужасно мучило отца. Нервный, нетерпеливый, он постоянно раздражался; тогда старый его приятель, знавший всю эту историю и молчавший, потому что боялся вспыдьчивого характера нашего отца и того, что в пылу он мог повредить себе, решился наконец осторожно сказать ему, в чем дело. Отец глубоко оскорбился за сестер, и, как человек прямой, просил у губернатора объяснения. Чувствуя, что история зашла слишком далеко и что поддерживать клевету, взведенную на дочерей, прямо в глаза отцу — даже опасно, губернатор постарался успокоить отца, объясняя все это разными недоразумениями и, в виду всех, ожидавших у него аудиенции, он, провожая отца до дверей, простился с ним очень любезно.

Конец этой истории положила Н. Д. Не менее горячо оскорбленная, чем отец, она приехала к свой приятельнице, Головлевой, жившей гувернанткой в доме, близко знакомом с семъей губернатора, впоследствии даже породнившимся с ней, и случайно застала там жену губернатора. Н. Д., не входя в соседнюю комнату, где сидела г-жа К......, спокойно разговаривала с Головлевой и на замечание, сделанное ей другом дома хозяйки, что нужно войти и поклониться губернаторше, громко во всеуслышание отвечала: «Для меня все равно, кто бы она ни была. Я не пойду кланяться женщине, которая верит всякой грязной клевете». Г-жа К......, по свойству добрая и запуганная, слышавшая эти слова и, вероятно, в душе не разделявшая злобы своего супруга, вскоре же приехала к нам с своими дочерьми... и все пошло по-прежнему.

Понятно, что после этого мать боялась грядущих гонений на Н. Д. и за её литературные труды.

В 1850-м году имя Н. Д., как беллетристки, в первый раз появилось в печати: повесть ее «Анна Михайловна» была напечатана в «Отечествен. Записках», под псевдонимом В. Крестовский. Псевдоним этот, взятый случайно, пришелся сестре по душе: то была фамилия маленького красивого мальчика, зачем-то приходившего в нам в дом. Этот младенец, выросши, превратился в крупного управляющего имением и был впоследствии очень несимпатичен сестре: «он прежде агнцем был и loupix’ом вдруг стал», говаривала она о нем. Loupix (волк) было название, которое давала сестра моя всем, это ей не нравился.

Н. Д. не только в молодости, но и в старости было неприятно, что псевдоним ее был открыт. Она сохраняла его вовсе не потому, чтобы боялась — «что скажут об этом дяди-генералы и кузины-фрейлины!» как это говорится в статье, о ней напечатанной в «Русской Мысли». Она, как и все, пишущие под псевдонимами, чувствовала себя свободнее и никак уже не скрывалась в угоду фамильному родству.

О том, как была встречена в литературном мире повесть Н. Д., я говорить не стану: оценка ее произведений была не раз сделана, как людьми комлетентными, так и общественным мнением. Я скажу, как это первое произведение и все последующие были встречены семьей.

Книгу разрезала мать. Она, как и все мы, принимала в этом сердечное участие, что свидетельствует надпись отца, сделанная на черновой тетради: «прочтена матерью и сдана в архив»; под этой подписью набросана чернилами виньетка такого содержания: мать и мы, сестры, простираем руки к собачке, которая большими глазами самодовольно посматривает на нас. Собачкой (Boldog) назвал отец Надю; это сделалось ее ласкательным именем, она с удовольствием откликалась на него и, переписываясь с нами, никогда не подписывалась иначе. В поэмах, писанных на нашем языке, Boldog был всегда героем. Девизом его было: «беден, но честен!» Он воспевался Н. Д. с большою любовью.

Итак, продолжаю: мы собирались все в кружок, мать читала вслух. Только она одна не могла смотреть в лицо Н. Д., мы же все не спускали с нее глаз: у кого навертывались слевы, кто улыбался; отец покашливал — всегдашний признак его душевного волнения. Н. Д., смущенная, счастливая, оглядывала всех, как виноватая. Перелистывая книгу, пересматривая печатанные строки, она точно не верила своим глазам.

Явился гонорар, очень скромный — 25 р. за лист. Н. Д. получила первый свой заработок и неотъемлемое право располагать своею собственностью. Отправившись на почту за получением денег, она долго не возвращалась, что начинало уже возбуждать и любопытство, и беспокойство. Наконец громкий звонок возвестил ее приезд; бросились отворять дверь: Н. Д., усталая, явилась со множеством свертков в руках, и с каким-то блаженством в глазах дарила всех, не забывая никого, до последнего ребенка. Так бывало и всегда; она не помнила только о себе.

С тех пор она горячо принялась за своё литературное дело; оно занимало её и не было для нее тяжелым трудом. В домах, в которых нам приходилось жить, для нас всегда была отдельная комната, иногда, правда, очень тесная, но все-таки был уголок, где никто не мешал Н. Д. Всякий, кто видел объем ее черновых тетрадей, может судить о том, как мало требовалось для них места. Её маленький письменный столик, очень простой, оклеенный черной клеенкой, тот самый, за которым я пишу эти строки, был подарен ей отцом; он помещался всегда у окна; подарок матери — чернильница, которую сестра особенно любила и никогда не расставалась с ней, и которая, к сожалению, не находится в моих руках, как и очень многое, оставшееся после моей сестры, священное и дорогое мне по воспоминанию. О6становка, была не блестящая, но она была такая же, как и во всем доме: у нас никогда не бывало, да и теперь нет никакой роскоши. Вся семья все делила вместе, и невзгоды, и неудобства, и недостатки. Н. Д. всегда имела право голоса в доме, у нее бывали горячие споры с отцом, она смело отстаивала свое мнение и взгляды, чего мы себе не позволяли; споры эти не поселяли раздоров, жар остывал, и отец появлялся на пороге нашей комнаты с трубкой или сигарой, спрашивая сестру: «готово что нибудь?» Это повторялось не один раз в день: ему скучно было без сестры и хотелось от нее новенького.

Сестра Н. Д. писала явно, сестра же София — потихоньку. Работа эта шла особенно усердно в одном из нанимаемых нами домов, где у нас быдо два помещения: одно темное, где мы спали, отделенное аркой от другой небольшой, но светлой комнаты. Мы очень любили нашу темную башню. Наши кровати стояли так близко одна в другой, что мы шопотом могли говорить, не беспокоя никого по соседству. Чего тут только не переговорилось и не передумалось!

Hv1_0.jpg

Портрет Н.Д.Хвощинской. Гравюра на меди Федора Ивановича Веревкина. Выполнена с дагеротина, снятого с натуры в 1852 г.

В начале 1852 г. господин Зотов первый посетил Н. Д. в Рязани и познакомился со всей нашей семьей, о которой сочувственно вспоминает в своей статье, помещенной в «Историческом Вестнике». Он был у нас в то время, когда мы не теряли еще никого из близких, следовательно — видел весь наш семенный склад, нашу непринужденность и нашу тесную родственную связь.

В конце этого же года, Н. Д. в первый раз поехала с отцом в Петербург. Поездка эта была самая приятная: знакомство с Краевским [14], с которым с этого времени установились и никогда не изменялись ее хорошие отношения, кружок литераторов, собиравшийся у него по назначенным дням, дружно принявший Н. Д.в свою среду, — все это навсегда оставило в ней самые лучшие воспоминания.

Пожив в Петербурге совершенно новою незнакомой ей до того времени жизнью, сойдясь с людьми одних с ней интересов, повидав чудные произведения искусства, Эрмитаж, Академию, наслушавшись певцов, славу которых до сих пор затмить не может никто, она, возвратясь в Рязань, не могла уже найти удовольствия в обществе, живущем своим обыденным будничным порядком, и потому, отставая от него и прежде, она кончила тем, что почти перестала бывать где бы то ни было, заскучала, принялась писать, не отрываясь, ходила только к теткам и в церковь.

Дома у нас своего тогда еще не было, мы вели кочующую жизнь, переезжая с одной квартиры на другую: едва мы обживались, как дом или продавался, или оказывался настолько неудобным или хододным, что жить в нем не было возможности. Так продолжалось до 1854 года, когда зимой приехал к нам из Москвы дядя, А. П. Хвощинский. Он застал отца в тревоге: куда переезжать среди зимы, где искать квартиры, так как дом, в котором мы жили, продавался. Дядя, замечательно добрый, всегда готовый помочь, разом решил этот вопрос. Он купил дом, тот самый, в котором мы все жили вместе и в котором мне пришлось теперь доживать одной.

Время было тяжелое—Крымская война. Ополчалась вся Россия. Ополченские рати проходили одна за другою. Отец, служа по трем уездам, имел много знакомых, поступивпшх на службу; все они заходили к нам, прощались со всеми на смерть. Трудно поверить, как тяжело переносила это Н. Д.: она горько плакала, представляя себе все ужасы войны. Нужно было видеть, как она была счастлива, когда был заключен мир. Так как тогда в Рязани не было ни телеграфа, ни железной дороги и всякое известие получалось частными людьми поздно, а знал его прежде всех губернатор, то мы, хорошо знакомые с семьей бывшего тогда рязанского губернатора Н...... [15] Бог знает, как обрадовались, когда жена его, бывавшая у нас чуть ли не каждый день, приехала к нам и с порога прихожей за-кричала: «Надюшка! Слава в вышних Богу и на земле мир!» Надя бросилась ей на шею и со слезами обнимала ее.

Стали дожидаться войск, ополченцев. Из родных наших никого не было на войне, так как брат служил на Кавказе, но знакомых и мы много недосчитывались, в доме же у нас был замечательный случай; Н. Д. хорошо его помнила и не могла говорить о нем равнодушно.

Ждали возвращения рязанского ополчения: оно особенно потерпело: из него не возвратилось и половины. Надя, часто ходившая к теткам, которые продали свой дом и жили у нас во флигеле, была однажды у них. Куря свою сигару, она ходила вдоль комнаты, по обыкновению, что-то им рассказывая; заметив, что что-то заслонило ей свет из открытого окна, она оглянулась и увидела старуху, крестьянскую бабу, худую, бледную, которая с улицы, облокотившись на окно, пристально смотрела во внутрь комнаты. Сестра остановилась, к ней подошла тетка Анна.

Старуха, молча и не переменяя положения, смотрела на них потухшими глазами.
— Тебе что нужно, бабушка? спросила тетка.
— Я избу заперла: Афоню взяли, а другой утонул... Что мне в избе-то делать? Она-тось себе стоит, да стоит одна... Афоня далеко — далеко, на войне в ополчении... Зачем мне теперь изба?
Она говорила скоро, задыхаясь, как безумная. Надя схватила ее за руки и, возбужденная её волнением, вскричала.
— Как же, бабушка, зачем изба: ведь ополченцев-то ждут, ведь и Афоня придет...
— Придет?!...
Старуха оживилась, глаза ее загорелись, она всплеснула руками.
— Чернобровка! скаэала она, глядя на сестру,—ты говоришь,—он придет?
Сестра испугалась этого безумного оживления, но было уже поздно отнимать у нее надежду. Тетки собрались к окну; все они были очень набожны, а потому тронуты до слез.
— Тебя как зовут?
— Авдотья.
— Молись Богу, Авдотьюшка, говорила одна из них, особенно всеми уважаемая, — Бог материнскую молитву услышит; в тоску не впадай: это великий грех; надейся на милосердие Божие.
Старуха молчала, глаза ее потухли, голова тряслась.
— А в избу я не пойду, не пойду, сказала она, покачав головой, и, отвернувшись от окна, гдядела вдоль улицы. Видно было, что ей все равно, куда бы не идти, только не в родной угол, где у ней никого не осталось.
— Бабушка, иди к нам! сказала тетка Анна, место есть, отдохнешь, поешь и Афоню дождешься.
Старуха беспрекословно повиновалась: вошла в комнату молча, перецеловала всех теток, взяла Надю обеими руками за голову, поцеловала ее в глаза, погладила по голове и, улыбнувшись своими сухими горячими губами, сказала:
— Чернобровка! и правду ты говоришь, Афоня придет?.. О ты, моя родименькая! прибавила она, лаская сестру.
Сестра горячо обняла ее, все всплакнули, у всех явилась надежда, что такая скорбь, такое непритворное горе найдет утешение у Бога.
Старуха освоилась у нас, часто ходила из флигеля к нам в дом, каждый день отправлялась к ранней обедне и подолгу не возвращалась: где она бывала и куда ходила из церкви, она никому не говорила; она то волновалась, то впадала в уныние и тоску. Тетки наблюдали за ней и, не отнимая у нее надежды, твердили об уповании на Бога и покорности воле Его.
Однажды, наконец, пропадав целый день неизвестно где и возвратясь поздно вечером домой, она, входя в комнату, сказала с полною уверенностью:
— Чернобровка! Афоня-то ведь завтра придет... Мне солдатики сказали, к полдням все придут... им недалече отдых был. Ты, родимая Анна, в махоточку (чашку) мне творожку положи, да лепешечек испеки... я завтра пойду на каменку (шоссе), пораньше сяду там, да и дождусь его.
Всем сделалось как-то страшно за эту уверенность, никто не знал, что сказать ей, всякий из нас невольно подумал: а что, если она его не встретит?!...» Все как-то примолкли. Старуха не заметила общего смущения; а так как она была очень утомлена, то, положив три глубоких земных поклона, молясь своими словами и поминая имя сына, она легла и спокойно эаснула.
Встав рано утром, она торопила тетку Анну готовить гостинцы сыну. Тетка наша, всегда словоохотливая и шутливая, как-то оробела перед этим спокойствием и уверенностью. Старуха бодро и весело собиралась; она шла на встречу сыну, как на праздник, не думая, что вместо радости ее могло бы встретить горе, которого она не перенесла бы. Все мы, конечно, были в напряженном состоянии.

Город был весь на ногах, толпы народа валили к заставе встречать ратников; в доме у нас и у теток не осталось ни одной прислуги: все побежали узнать, что с Авдотьей... Никакое занятие, никакая работа никому не шла на ум. День был вместе и радостный, и печальный: такие же слезы лились при встрече, как и на проводах.

Нас, слава Богу, не ждало горе: наша Авдотья, окруженная всей нашею прислугой, вела своего Афоню. Она помолодела на целые десятки лет; горячо обнимая всех и любуясь сыном, она не забывала и свою любимицу Надю, чернобровку-пророчицу.

Водворившись опять у себя и женив сына, она часто навещала нас. Фотографический ее портрет, снятый в счастливые дни ее жизни, и теперь в альбоме моей покойной тетки.

До 1856 г., т.е. до смерти нашего отца, жизнь наша и Н. Д. шла вышеописанным уже мною порядком: Н. Д. занималась делами отца, писала, рисовала, работала и скучала от недостатка необходимого ей общества. «Мы все звоним в одни колокола», говаривала она, «но кто мне скажет, насколько хорошо то, что я пишу?» Сама она никогда не бывала довольна написанным и из всех своих произведений выше всего ценила «Встречу».

Семейство наше в это время увеличилось еще одним членом. Брат наш, женившись на Кавказе в 1853-м году, в 1854-м, боясь всяких смут и необходимости идти в экспедицию, отправил жену свою с ребенком к нам в Рязань. Но приезд нового лица не оживил жизни Н. Д. Невестка была очень милая молодая женщина, но совершенно чуждая её интересам, а присутствие ребенка в доме, в котором так давно отвыкли от детей, нарушало заведенный порядок, что делало сестру еще нетерпеливее.

Ребенок едва ползал, дед не спускал его с рук, бабушка, взявши его в свою комнату, не спала почти целые ночи, забавляя его. Все это делалось неумело и вызывало неудовольствие. Все это неприятно отзывалось на Н. Д., и то, что нам казалось подчас только скучным, было для неё, горячей, нетерпеливой, стремящейся вырваться из этой общеобыденной жизни— просто невыносимо. Только одна сестра С. Д., имевшая на нее громадное влияние, сдерживала ее порывы, успокаивала её тоску; при ней Пламень — flamme, как впоследствии названа была Н. Д. в своей семье, утихал и благодушно принимался за работу.

Первого ноября 1856 года умер отец. Вся наша семья была в раздумьи: остаться ли в Рязани, или переселиться в Петербург? С. Д., как первая шиферница, имела право на получение казенного места, а также и на открытие частного пансиона; не будучи уверена в успехе своих литературных трудов, нигде еще не появлявшихся в печати, сомневаясь в том, могут ли они быть прочным обеспечением будущего, она колебалась и почти решалась принять предлагаемое ей место начальницы Самарской гимназии. Н. Д., всегда имевшая право первого голоса в семье, не смотря на полную готовность матери и всех нас уехать из Рязани, к которой нас ничто особенно не привязывало, решила иначе. Сестру Софью она убедила заняться исключительно литературой, дома своего не оставлять и жить в Рязани. Такое устройство жизни оказалось впоследствии страшной, непоправимой ошибкой: взяв на себя все бремя труда, Н. Д. связала себя и лишила других возможности помогать ей. Рязань даже и теперь дает очень мало поприща для какой-либо общественной деятельности, а 35 лет тому назад о ней и не говорилось и для женского труда не было места. В то время все мы были молоды и, начиная с матери, пятидесятилетней здоровой, трудолюбивой женщины,— не лишены способности приложить руки к какому-либо делу. Это была первая ошибка и, к сожалению, не последняя. В то время она не чувствовалась и не отражалась так сильно, потому что в общественной жизни подготовлялось много нового: до провинции доходили слухи о предстоящих реформах, следовательно жизнь была не так пуста и однообразна, был интерес, волновавший общество.

После смерти отца сестры почти ежегодно ездили в Петербург. Живя по нескольку месяцев в Знаменской гостинице, они принимали у себя весь свой знакомый кружок литераторов и других лиц; не один только литературный мир завлекал моих сестер, для них не был чужд и мир искусств. Президент Академии, граф Толстой, и семья его дружески относились в ним: двери Академии и Эрмитажа были им открыты; они много рисовали. Прекрасные их копии акварелью и теперь висят на стенах нашего дома. В 1858 году, когда покойный А. А. Иванов привез свою картину «Явление Христа народу», сестры мои постоянно бывали с ним в Академии, где она была выставлена. В этот короткий промежуток его жизни в Петербурге он часто бывал у них, а они во время его скоротечной болезни ежедневно навещали его в доме Боткина, где он и скончался. Сестра С. Д. уже после его смерти написала на память его портрет, купленный Кокоревым, а потом приобретенный М. П. Погодиным.

Частые поездки сестер в Петербург все более и более скрепляли их дружбу с редакцией «Отечественных Записок». Переписка с Краевским и Дудышкиным [16] сделалась почти постоянной и в ней были не одни только денежные счеты; если бы она стояла только на одной этой почве, то, конечно, Н. Д. и не поддерживала бы её: всем известно, как мало придавала она значения деньгам и как бесспорно принимала все условия, предлагаемые ей. О расчетливости Краевского говорилось уже с давних времен и сестра моя не составляла исключения из общего его правила в этом отношении. Н. Д. любила «Отеч. Зап.», их направление, любила Краевского, его всегда живой и интересный разговор, его семыо, в которой чувствовала себя своей. Она всегда горячо вступалась за Краевсваго н не любила, когда касались его счетов с нею. Тут, как и во всех её привязанностях, главную роль играл ее личный взгляд.

В 1859 году Н. Д. оставалась до осени в Рязани одна с матерью. Я была в Симбирской губернии, а Н. Д., проводив весною С. Д. из Петербурга заграницу, пробыла в нем недолго одна и, возвратившись в Рязань, начала писать «Встречу». Типом для веселой, милой девочки, младшей сестры поэтессы, в этом романе послужила наша дальняя родственница, только что вышедшая из пансиона, сирота, жившая у наших теток и которую Н. Д. особенно любила. Умная и развитая не по годам, она с своей стороны безгранично привязалась в Н. Д. Она была её совестыо: ни одной мысли, ни одного впечатления, сомнения, которого бы она не передавала ей и слово Н. Д. было для нее свято... И теперь, не смотря на горечь многих разочарований, привязанность эта не остыла и теперь для этой уже состаревшийся женщины, пережившей много семейных забот и тревог, Н. Д. не умирала. Отрешаясь от житейских мелочей, она глядит на её портрет, мысленно говорит с ней и в мертвом полотне видит ее живой образ... Эта-то, тогда молодая девочка, почти ребенок, строила вместе с Н. Д. план «Встречи»: многие сцены проходили у них даже в лицах; сестра не скучала, была здорова и бодра. Оторвавшись от «Встречи», она садилась за рояль и все с той же своей любимицей играла Моцарта, которого особенно любила.

Многие теперь еще помнят и могут рассказать о жизни моих сестер в Петербурге в 60-х годах и о том впечатлении, которое они производили. Вот почему, читая в газете «Новости» воспоминания г-на Б....... [17] о моих сестрах, относящияся именно к этому периоду времени, я, признаюсь откровенно, не узнала их в этом рассказе, тем более, что об этой встрече господина Б.......с ними я знала тогда же и очень подробно.

Позволяю себе заметить, что г-н Б......., передавая свое воспоминание о них, положил на него свой присущий ему колорит. Тому прошло 27 лет и, может быть, память изменила г-ну Б......., бывшему тогда редактором журнала «Библиотеки для Чтения».

Петербург в 1863 г. был не новостью для моих сестер: они уже не раз бывали в нем и всякий раз живали подолгу. В своем тесненьком и маленьком номерке Знаменской гостиницы они принимали весь свой большой круг знавомых, искренно их любивших и дороживших их расположением. Они не давали вечеров, потому что для этого нужны были средства, которых они не имели, но у них собирались по вечерам и за дружным простым чайным столом не замечалась бедность обстановки. Беседы длились за полночь и о них и теперь еще помнят. Среди этого разнообразного кружка Тургенев был им менее всех симпатичен, что Н. Д. и высказывала, нисколько не стесняясь, эная, что многие считали ее мнение о Т. за затаенную зависть. Что же касается Щербины [18], то взгляд г-на Б.......на его отношения к моим сестрам положительно неверен. Щербина глубоко уважал моих сестер и я наверное могу сказать, судя по его письмам и тому дружескому и короткому знакомству, которое он поддерживал и вне Петербурга, бывая у нас в Рязани, что он был очень далек от того, чтобы считать их ниже себя, а их разговоры—за бабьи толки. Мои сестры были, быть может, единственными, которых не коснулась злая наснешка Щербины.

В шестидесятых годах в нашем доме бывало много учащейся молодежи; все они очень любили и уважали Н. Д., не смотря на то, что она не всегда гладила их по головке: в пылу их жарких споров с ней ей приходилось, как она говорила, эадвигаться от них стулом, и все-таки это никогда не мешало ей высказывать свое мнение. Вот эта-то правдивость вместе с замечательной способностью выражаться ясно и красноречиво, и отсутствие педантизма и всего неестественного и ложного привязывали к Н. Д. неотразиной силой. Чуждая всякой лжи и притворства, она верила всем безусловно. Поймать её, как существо, крайне доверчивое и деликатное, было легко; но, слава Богу, никто из её друзей не пользовался тогда этой её слабостью. Всем была дорога её дружба; к ней шли поговорить, послушать и поучиться; знакомства с ней искали, и друзья её, любившие ее искренно, гордились её известностыо. Она жила для всех; её любящее сердце делилось со всеми.

Шестидесятые года и крестьянская реформа внесли в провинцию новое веяние. Борьба старых начал с новыми выражалась в резких и забавных формах. В нашем доме бывали почти все члены Комитета. Н. Д. была постоянно на слуху всего, что делалось. Краевский, издававший «Голос» и просивший как её участия в газете, так и сотрудничества знакомых ей лиц, имел корреспондентов и из Рязани. Ему были доставлены очень интересные статьи, которыми он, однако, не мог воспользоваться. Каждый вечер собирался у нас кружок близких знакомых деятелей по крестьянскому вопросу: шли очень оживленные беседы очень серьезного содержания, слышался иногда и заразительный смех.

К концу 1863 года все общество наше разъехалось: все члены его последовали за Н. А. Милютиным [19] в Царство Польское. Конечно, в доме настала тишина и пустота, обусловившие грустные и тоскливые письма сестер, приведенные в статье, напечатанной в «Русской Мысли». Приятельницы моих сестер, вероятно, имели в руках не одни только эти душу раздирающие строки и, раз нарушив волю покойной Н. Д. не давать после ее смерти никому в руки ее писем, могли бы передать автору статьи сведения, из которых читатель мог бы видеть, что не вся жизнь Н. Д. слагалась из одних печалей и скорбей. Интимность этих писем доказывает близость её с особами, которых имен я не знаю, но я вполне уверена, что на долю их выпадало и веселье, которым в былые времена Н. Д. умела оживлять всех окружающих. Письма её были, как и разговор её, так же живы и интересны. Настоящие же печальные годы действительно приближались. Весною 1864 г. брат наш овдовел и привез к нам своих двоих детей, а осенью того же года женился вторично. Дети остались у нас; старший, 10-тилетний, отдан был на казенный счет в пансион при гимназии, меньшому было только 5 лет. Приезд их не вызвал усиленного труда сестер: старший ни в чем не нуждался, а если и получал в субботу копеек по 30 или 40 на булки, в дополнение к очень скудному казенному обеду, то расходы эти покрывались деньгами, присылаемыми братом. Не эти ваботы и печали, присущие всем семейным людям, тревожили нас: пугало здоровье С. Д., сильно расстроенное. Заболев катарром желудка, на который вначале не обратила должного внимания, она правильно не лечилась, а между тем болезнь все усиливалась. Употребляя всевозможные домашние средства, не помогавшие, а еще более усложнявшие болезнь, она постепенно, чтобы не вызывать болей в желудке, лишала себя то той, то другой пищи. Бывали дни страшных страданий, которые она переносила с ангельским терпением. Наконец наступил роковой 1865-й год. С. Д. согласилась лечиться только за месяц до своей смерти, когда было уже поздно: 5-го августа она умерла.

С ее смертью распалась и наша семейная жизнь: она была связующим звеном. С её смертью стало ясно, насколько Н. Д. нуждалась в такой нравственной поддержке. Сила воли и характера Н. Д. оказались гораздо слабее, чем того можно было ожидать. Потеряв сестру, самого дорогого для нее человека в свете, она не могла примириться с своим нравственным одиночеством: она стала искать новых привязанностей, думая передать им все, чем жила ее душа; на избранных своих она глядеда сквозь свою собственную призму и видела в них то, чего ей хотелось: она жила самообманом. Невероятно, чтобы при ее знании человеческого сердца и при замечательном анализе, она внутренно не сознавала, что все поиски ее и старания заменить потерянное — тщетны. Она была глубоко несчастна.

В сентябре того же 1865 года она вышла замуж за Заиончковского [20]. Из числа молодежи-студентов, бывавших у нас в то время, Ив. Ив. Заиончковский был менее всех знаком Н. Д.: я не ошибусь, если скажу, что он и десяти раз не был у нас в доме. Господин Зотов, говоря в своей статье, помещенной в «Историческом Вестнике», о том, что Н. Д. вышла замуж по просьбе умирающей сестры, очень ошибается. Покойная сестра моя Софья знала Заиончковского еще менее, чем кто-либо. Во время ея предсмертных мук, продолжавшихся три дня, его совершенно случайно привел к нам, как медика, наш хороший друг, в надежде, что он найдет средство облегчить ее страдания. В том состоянии, в котором находилась тогда С. Д., она уже ничего не могла завещать. Похоронив сестру, Н. Д. заболела сама; Заиончковский лечил ее и целые дни проводил с нею. У него тоже было не мало горя в жизни: оно сблизило их, и они повенчались.

Автор статьи о Н. Д., напечатанной в «Русской Мысли», очень свободно коснулся этой печальной стороны ее жизни. Воспользовавшись интимными ее письмами к мужу, неиэвестно каким-образом очутившимися в руках постороннего лица, он напечатал их, позабыв еще раз, что есть еще живой человек, близкий Н. Д., для которого не легко оглашение ее сердечных мук, которые она таила ото всех. Эти вырванные письма для посторонних лиц ничего не объясняют: всякий может коментировать их, как ему вздумается, а для близких, повторяю, подобная нескромность не может не быть крайне неприятной.

Если литератор делается после смерти своей достоянием общества и говорить о нем запретить никто не имеет права, все-таки я думаю, что он имеет право унести с собою в могилу то, что лично касалось его, как человека. Уважая память моей сестры и зная, как она была всегда против всякой посмертной гласности, я по необходимости пишу только то, что она сама дозволила бы мне. Завещая всем своим близким и знакомым не выдавать её переписки и ничего не говорить о ней, она очень хорошо знала, как невыгодно для нее могут всем этим воспользоваться.

Makarov_0.jpg

Макаров Иван Кузьмич (1822-1897). Портрет Н.Д.Хвощинской. 1866.

В октябре 1865 года Н. Д. уехала с мужем в Петербург. Насколько счастливо жилось ей там,—судить очень трудно по тем разнообразным сведениям, которые дошли до меня. Проводив мужа на кумыс в Самару, она в августе 1867 года с радостью вернулась в Рязань, где мы прожили с ней по-старому до возвращения Ивана Ивановича.

Не считая себя в праве и находя излишним объяснять или прибавлять что-либо к статье г-на С........о взаимных супружеских отношениях моей сестры с ее мужем, я заканчиваю этот период ее жизни, неприкасаясь к тому, «что спит в сырых могилах, чего мы воротить не в силах».

С 1865 по 1868 год Н. Д. написала только одну повесть: «Два памятных дня». Черновую тетрадь этой повести я буквально выхватила из огня. Н. Д. настолько была измучена нравственно и физически, что работать положительно не могла. В течение этого времени мне два раза представлялась возможность занять очень хорошие места, которые вполне могли бы обеспечить меня и мать, но сестра была против этого и я уступила её просьбам.

В 1867 году Я. Д. перенесла тяжелую болезнь — пятнистый тиф; муж ее объявил мне, что он не надеется на ее выздоровление. Пригласив другого доктора, день и ночь не оставляя ее, я, можно сказать, выходила ее. Перелом болезни совершился только на 21-й день. Во время бреда она диктовала мне письма, которые я, тоже в не нормальном состоянии, писала и отсылала по адресу к Краевскому и другим. Эти письма были настолько логичны, что нельзя было предполагать, чтобы они писались в горячечном бреду.

В 1868 году, проводив мужа в мае за-границу, Н. Д. задумала план, о котором писала приятельнице; письмо это помещено в статье г-на С. Чтобы объяснить всю трудность и спешность трудов сестры за это время, мне приходится сказать, в чем состоял ее план, который она поручила мне исполнить. Дело было вот в чем: дом наш был стар, а мы не имели возможности поправить его; он весь приходил в упадок: крыша текла, потолки обваливались. Н. Д. поручила мне поехать в Москву к родным просить их помочь нам.

Родные дали нам денег, но так как эта сумма была взята иэ капитала, процентами с которого пользовались наши тетки, то и мы, взявши половину из него, должны были уплачивать им тоже половину процентов; кроме того, деньги были в билетах, так что при размене мы много потеряли. Начав капитальную постройку флигеля и надворных строений, мы увидали, что денег этих не хватало: они шли и на жизнь, и на покупку материала. Так как с 1865 года сестра ничего не работала, то пришлось жить за это время займом, а в последствии — уплачивать долги. Пока сестра с мужем жила в Петербурге, мы с матерью эанимали только две комнаты в доме, отдавая остальные в найм; когда же Н. Д. возвратилась, то так жить было уже невозможно. Вот причина, почему она так усиленно работала: приходилось платить во все концы и кроме того посылать заграницу. Весь этот непосильный труд она, конечно, несла, имея в виду наше спокойствие, но спокойствие это было фиктивное. Как мать, так и я, мы говорили о продаже дома, для которой тогда представлялся очень выгодный случай. Я же с своей стороны настолько всегда хотела этого, в виду срочных платежей, вызывавших массу забот и бесполезных затрат, что возбуждала тем неудовольствие сестры. Считая этот дом своей святыней, она между тем с 1881 года не жила уже в нем, а бывала только гостьей.

В 1872 году Н. Д. овдовела. Проживши в течение своего семилетнего замужества всего два года вместе с мужем, она довольно спокойно перенесла его потерю; заменить ей ее было легче, чем потерю сестры. Разбитая, надорванная жизнью, она строго не разбирала при выборе людей и печальную действительность дополняла своим воображением; так это было и с этим бедным полуграмотным ребенком — Соней [21], которую она идеализировала. Девочка, прежде никогда не замечаемая, сделалась вдруг любимицей; на нее, как на новую почву, Н. Д. сеяла семена, развивала ее, рассказывала ей и вполне была убеждена, что понята. Никто не выводил ее из этого заблуждения.

В 1873 году совершенно неожиданно умер брат наш от разрыва сердца; он служил тогда в гор. Туле, старший сын был с ним, а младший—учился в Москве. Это новое горе и по своей неожиданности, и по семейным обстоятельствам, было чуть ли не самое тяжелое, притом же сыновья остались без мужского надзора в таком возрасте, когда он был им более всего необходим. Племянники приехали к нам в 1878 году. В это время жизнь в нашем доме, наполненном больными нравственно и физически, представляла мало разлечений: не было ни одного молодого существа, кроме этих двух мальчиков, привыкших вращаться в простом обществе, не разборчивом в своих удовольствиях, что было причиной многих неприятных столкновений. Смерть брата настолько сильно поразила мать, что она в несколько недель окончательно ослепла. В январе 1874 г. Н. Д. поехала с нею в Москву делать операцию, которая была неудачна, и мать 10 лет прожила слепая. Наш когда-то живой дом сделался пустыней. Полуслепая тетка, оставив службу начальницы Дома трудолюбия [22], переехала жить к нам и, само собою разумеется, что 75-ти летняя старуха не внесла с собою развлечения. Н. Д. было скучно в оставшейея семье, тем более, что и любимица ее, Соня, умерла. Все тяготило ее. Невозможно описать целый ряд этих годов, прожитых всеми нами не легко. В течение их, Н. Д. ездила в Петербург, но не надолго. В 1881 году она уехала осенью, прожила там до весны и возвратилась уже с г-жею М.

Знакомство сестры моей с г-жею М., завязавшееся еще в Рязани, по своему началу никогда не обещало сделаться таким близвим. Г-жа М., оставив мужа, жила с отцом—генералом, занимавшим в городе видное место, и отзывалась о себе, как о высокопоставленной особе. Живши, точно не могу определить, пять или шесть лет в одном городе с моей сестрой, она до смерти своего отца не была в нашем доме и шести раз. В то время сестра моя была и здорова, и писала лучшие свои вещи, но тогда ее литературная деятельность и успех не привлекали г-жи М.: ее интересы были совсем другие, более мелкие, светские; это подтвердят и теперь многие в Ряэани, знавшие её в то время. Но когда неожиданная смерть отца г-жи М. изменила ее общественное положение и сестра моя, по свойственной ей доброте и жалостливости, предложила ей свою дружбу, от которой, конечно, никто не отказался бы, г-жа М. приняла ее и воспользовалась ею неограниченно.

Hv3_0.jpg

Н.Д.Хвощинская. Художественная фототипия А. И. Вильборг. Санкт-Петербург.

С 1881 по 1884 г. Н. Д. постоянно уезжала осенью в Петербург и весной возвращалась с г-жею М. Эти три месяца, которые они проводили с нами, не имели уже своего прежнего семейного характера: у них, т.е. у сестры моей с её приятельницей, были свои петербургские интересы, совершенно чуждые нам. Сравнивая бывалое возвращение Н. Д. из Петербурга, с массой интересных разговоров и новостей, с этими, ясно было, что ее окружила другая сфера и что она не жила уже той самостоятельной жизнью, о которой говорилось прежде. Интересуясь ее пребыванием в Петербурге, я подробно расспрашивала о нем заезжавших к ней знакомых из Рязани. Оказалось, что роль хозяйки дома, принадлежавшая ей по всем правам, была не её; старые знакомые, посещавшие ее еще, уже не находили в ней того, что было прежде. Говорили, правда, что она бывала и весела, и оживлена, но это веселье и оживление наводили подчас грусть на ее старых друзей — так от него веяло чем-то новым, непривычным для них. Так продолжалось до 1884 года, унесшего с собою последнюю связь Н. Д. с родным домом. 11-го мая, вернувшись в Рязань за две недели до смерти матери, она, похоронив мать и проведя здесь лето, уехала 8-го сентября в Петербург вместе с М. и более не возвращалась.

Смерть матери слагала теперь с Н. Д. ее обязательный тяжелый труд. В страшные дни страданий матери, когда еще раз возбуждался вопрос об устройстве нашей жизни, я просила сестру предоставить меня моей собственной воле и откинуть всякую материальную заботу обо мне, продать дом и не тратиться на него понапрасну. Сестра положительно потребовала, чтобы я оставалась в нем и тем связала она себя еще раз трудом, на который впоследствии горько жаловалась, так как силы уже изменяли ей. Та «львиная доля», о которой говорит г-н С...... [23] в своей статье, достававшаяся семье, а семья была только я одна, уходила на непроизводительную уплату процентов и повинностей по дому: с 1884 по 1889 г. включительно за него ежегодно вносилось 500 рублей. Дом заложен уже 13 лет. Сколько же на него ушло из заработков Н. Д. и сколько, помимо этого, на него затрачивалось и затрачивается, что-бы как-нибудь сохранить его?

Начиная с 1884 года, т.е. со времени окончательного переезда Н. Д. в Петербург, всем заработком в «Живописном Обозрении», в «Русских Ведомостях», всеми итальянскими и французскими переводами она исключительно пользовалась сама, а также и частью оригинального эаработка. О денежном сборе московсвого общества в пользу её, о котором говорится в статье г-на С........, я не знала до последнего её приезда в Рязань, т.е. до 1884 года, когда она передала мне эту записную книжку, сказав, что в ней было.

Какое нелестное мнение выносит читатель о семье Н. Д., для которой она трудилась всю свою жизнь! Её не ценят, не берегут! Как возмутилась бы честная душа моей покойной сестры, если бы она могла знать то, что сказано о нас, знавших и любивших ее, конечно, уже больше чем кто-либо другой!
Так как в статье г-на С...... Н. Д. является существом измученным, потому что семья ее эксплуатирует, она бьется безвыходно, все живут, а у нее нет даже кровати, то я считаю необходимым познакомить читателя с обстановкой Н. Д. в Рязани и с последними ее годами в Петербурге.

В рязанском нашем доме сестра имела две комнаты, в которых никто не смел без ее позволения взять положенного ею окурка сигары и вообще тронуть что либо с места. Все стояло так, как она находила нужным и удобным для себя; враг кроватей и сундуков, она всегда спала на диване у стены, против которой в течение 25-ти лет не трогалась с места кровать покойной сестры С. Д.: она умерла на этой кровати и на нее в течение всего этого времени никому не позволялось ложиться. Посторонние люди не входили к ней в комнату без ее повеления. Все приезжавшие знакомые Н. Д., незнакомые нам, встречались радушно. Н. Д была уверена, что внимание, которым она польэовалась, было дорого ее семье, где ею гордились и много её любили. Псевдоним Крестовского давал повод для нашего семейного праздника: ко дню его именин, т. е. к 15-му июля, готовился ему какой-нибудь сюрприз и день этот был торжественный; не только праздновался сам Крестовский, чествовались некоторые любимые герои и героини ее романов.

Не только при жизни отца, но и после его смерти, когда, бывало, Н. Д. оканчивала какое-либо свое произведение, то она приносила переписанную тетрадь в комнату матери, где она прочитывалась вслух. Мать, всегда заготовлявшая для этих случаев хорошенькую сигарочку Наде, ощупью доставала ее из своей шифоньерки и угощала Надю, которая усаживалась в кресло, закуривала сигару и, с наслаждением отдыхая, слушала свое произведение, как самый строгий критик. Она почти всегда говоривала:

— Ах! как бы я это обругала!... Сколько здесь промахов, Бог мой!... Вот вы их не видите, да я вам их и не покажу... доискивайся кто хочет.

Всех сердечных дорогих воспоминаний пережитого нами не перечтешь, да и трогать их и горько, и больно.

Не думаю, чтобы с 1881 года Н. Д. жилось в Петербурге удобнее, чем в своем собственном доме. Мне говорили, что квартиры ее были так холодны, что долго оставаться в них было невозможно... Вероятно, та кровать, что стояла за кухонною дверью, на которой скончалась Н. Д., быда не покойнее дивана, на котором она спала дома.

Последние пять лет жизни Н. Д., проведенные в Петербурге на глазах всех знавших ее прежде, судя по рассказам их, можно назвать самыми печальными. Старые друзья с грустыо и со слезами говорят о них. Нежная дружба г-жи М. не оценила и не сплотила вокруг Н. Д. тех, кто четверть века неизменно любил и уважал ее. Многие, скрепя сердце, вынося оскорбительную холодность npиемa, все-таки бывали еще, потому что не могли не видеть Н. Д. Их сдержанная вежливость и холодное равнодушие, вероятно, были не по душе г-же М., всегда стремившейся первенствовать, вследствие чего, относясь к ним недоброжелательно, она перетолковывала многое не в пользу их и вредила им в глазах Н. Д., уже совсем больной. Весь знакомый литературный кружок Н. Д., при полном уважении в ней, перестал посещать ее. Сестра горько жаловалась на это в своих письмах ко мне, да и не мне одной, как это видно из ее письма к приятельнице, помещенного в статье г-на С....., письма, полного отчаяния, какого еще не бывало,—печальное доказательство сердечного спокойствия Н. Д., согретого теплой дружбой! Отвечая на её письмо, я заметила ей, что люди, прожившие столько лет в полном единогласии с ней, ценившие и уважавшие ее, не могут без причины оставить ее; говорила, чтобы она обратила внимание и вгляделась бы поближе, нет ли чего, что мешает этим прежним отношениям. А причина была все та же. Некоторые говорили мне о ней сами, а о других я слышала через людей, которым тоже говорилось прямо.

Многие обвиняли знакомых Н. Д., находя, что причина слишком ничтожна, чтобы ради ее оставлять Н. Д. Но так как справеддивость должна быть для всех одинакова, то нельзя не сказать, что люди одной профессии с Н. Д., занятые и трудящиеся, отрывая свободное время и приходя в ней, желали быть и говорить с ней, а не спокойно и терпеливо выслушивать самоуверенные чужие толки, и видеть Н. Д. не тем, чем они столько лет привыкли ее видеть. Они ушли, все также любя ее, видя, как она физически разрушается и теряет всю свою прежнюю энергию, поддаваясь чуждому влиянию, ничего общего с ней неимеющему. Мне лично говорил г-н К., московский издатель, что, приехав в Петербург с целыо предложить Н. Д. переводы Ж. Санда, он уехал от нее отуманенный, не сказавши с ней почти ни слова, потому что находившаяся там дама перебивала и говорила за Н. Д., употребляя постоянно слово «мы». Упомянутая дама испортила все дело: К. уехал, не предложив работы.

Вмешательство г-жи М. в литературные дела моей сестры, которые она, за болезнью, поручала ей, к сожалению, много повредило Н. Д. Если бы я лично была свидетельницей всего написанного в этих строках, то меня могли бы заподозрить в преувеличении, пожалуй даже и в неправде, но все это сказано со слов людей, достаточно претерпевших из-за любви к Н. Д. и неприятного, и несправедливого. Все изложенное они подтвердят не стесняясь.

Очень понятно, при таких отношениях г-жи М. к старым испытанным друзьям моей сестры, что мое-то присутствие было уже немыслимо; это и доказывалось тем, что на желание мое приехать повидать сестру, о чем я не раз писала, мне всегда отвечали, что в квартире, нанимаемой г-жей М., для меня не было места; а на то, чтобы, приехать и остановиться у знакомых, говорилось, что это будет оскорблением сестры. Наконец в мае 1889 г. я положительно написала, что еду, и просила только сказать, где мне найти сестру: в городе или на даче. Письмо мое произвело страшную тревогу, как рассказывал мне очевидец. Сестра моя, которой уже так недолго оставалось жить, видя г-жу М. сильно взволнованной и недовольной, говорившей громко и повелительно, тоном полнейшего беспрекословия, каким она почти постоянно выражалась, окончательно потерялась и написала мне: «я вовсе не так больна, как говорят; это все вздор. Не езди до зимы; мы теперь в хлопотах, уезжаем с квартиры, везут меня на дачу — курник какой-то (буквальное выражение её письма); говорят—есть поле»...
О том, что Н. Д. везут на дачу, знакомые ее знали, но что это за дача — никто не имел понятия и как перевезли туда ее никто из них не видел. Мне говорила г-жа Ш....., мать племянника И. И. Заиончковского, студента-медика, что за неделю, или более, может быть, до ее отъезда, она с сыном пришла проведать Н. Д. Она их обоих очень любила: его, маленького, чуть ли не носила на руках и вообще была очень дружна с ними. Они застали ее у окна, едва дышащую и едва держащуюся на ногах. Увидав их, она очень обрадовалась, оживилась и раэговорилась; несколько раз удерживала их, чтобы они не уходили, но когда они стали прощаться с ней, она сказала:
— Николай, милый! Пожалуйста, приходи, проводи меня... меня везут... дача эта—моя могила.
Племянник успокаивал ее.
— Нет, нет!...говорила она,—приходи: я буду покойнее, когда ты будешь при мне, ты мне поможешь, ты меня сведешь.
Он обещал ей и, уходя, просил г-жу М. телеграфировать им о дне их выезда. Прошло несколько дней. Не получая никакого известия о Н. Д., г-жа Ш., беспокоясь о ней и думая, что она еще в городе, пошла опять с сыном к ней, но дом был уже пуст: г-жа М. не известила их. Так было и со всеми.

6-го июня я получила последнее письмо сестры, писанное 3-го числа. Она писала, что больна, и звала меня приехать к 1-му июля. Я тотчас же отвечала, что приеду. Видя по почерку, что срок мне назначен слишком долгий, я хотела приехать раньше его. Но 8-го числа была получена телеграмма о смерти сестры на имя доктора Мартынова, бывшего, в счастью, на этот раз в городе, который и передал ее мне. Г-жа М. на этот раз, вероятно, желала деликатно поступить со мною, предупредить. не испугать и... даже похоронить ее без меня. Но этого ей уже не удалось сделать.

О том, как похоронена была Н. Д.,— уже известно. Только наивные провинциалы, печатая пригласительные билеты на панихиду по Н. Д., думали, что в Петербурге смерть ее всем известна, а на самом деле о ней даже и в Петергофе не знали. Это — факт. Если бедность похоронной обстановки вызывала сожаления, то, что бы сказали лица, писавшие о ней, если бы они видели комнату, в которой умерла Н. Д. Нужно думать, что дача нанималась с целью доставить больной чистый воздух, удобное помещение и покой, которого требовало её умирающее тело, но ничего этого не было. Дача, нанятая за 50 руб. на все лето, тогда как Н. Д. не прожила на ней и двух недель, была, действительно, курник, как она назвала ее в своем письме ко мне. В каком-то длинном полутемном, скорее коридорчике, чем комнате, с грязными полуоборванныии обоями, за кухонной дверью стояла кровать ее, на которой она умерла. Не только больному, задыхающемуся человеку, но и здоровому там нечем было дышать. Не знаю, видела ли она обещанное ей поле, но, кажется, что его и видеть-то было неоткуда. Взявши на себя исключительно попечение о больной, не допуская в ней ни родных, ни знакомых, г-жа М. должна была бы отнестись в Н. Д. внимательнее, человечнее.

Дача, нанятая на всё лето, послужила местом отдохновения только одной г-же М. Взятая за ту же цену, чистая, просторная изба с окнами в поле, которое сестра моя так любила (такие избы были: я сама была в одной), дала бы ей, по крайней нере, возможность и дышать свободнее, да и полюбоваться в последние дни своей жизни не одной только стеной большого дома владельца дачи и жалким деревцом перед ее окном с не менее жалким палисадником. Из-за такого удобства не стоило, право, ломать костей умирающего человека, тем более, что городская квартира сдана не была и оставалась за г-жею М.

Когда, похоронив сестру и — на другой день приехав к ней на могилу, я пришла опять поклониться тому углу, в котором она скончалась, я спросила г-жу М. какая у нее была цель разъединить нас с сестрой и не допустить меня быть хотя при последних ее минутах, тогда как я хотела приехать еще в мае, чтобы хотя немного пожить с ней, то получила от неё ответ, замечательный во всякое время, а тем более в такое — негде было меня поместить.

Родной сестре не было места у постели умирающей! Я была помехой во всякое время. Конечно, находись я подле неё, не было бы того, что случилось. Я бы взяла себе, по праву, все, чем безнаказанно завладела г-жа М... Последнее произведение сестры, черновую тетрадь, которую я держала в руках и которую еще не считала себя в праве взять, потому что законной наследницей после сестры была не я, а мои племянники, впоследствии отказавшиеся от этого наследства в мою пользу, — так это-то произведение так и осталось в руках г-жи М. Несмотря на все мои просьбы и хлопоты посторонних людей, г-жа М. не возвратила мне этой тетради, отговариваясь тем, что аатеряла ее, когда была обязана оберегать чужую собственность, тем боеее такую, которая должна сделаться достоянием всего общества.

Вся библиотека сестры, приобретенная в Петербурге, все книги, вывезенные из Рязани, остались в руках г-жи М., равно как и портрет покойной сестры С. Д., которую г-жа М. даже не знала, и главным образом — её произведения.

Сочинения сестры С. Д., напечатанные в разных журналах и неизданные отдельно, были выбраны из книг и переплетены в два тома, с её портретами. Это была драгоценность, с которой Н. Д. не расставалась никогда и, уезжая из Рязани, взяла её с собою. Она многим давала их читать, следовательно ясно, что они были в числе ее книг. Требуя их не раз от г-жи М., я получала в ответ, что она не знает, где эти книги; последнее же ее показание превзошло всякия ожидания: она сказала, что сестра Н. Д. за два дня до своей смерти сожгла эти два тома.

Могло ли это быть, когда в Петергофе, куда перевезли Н. Д., у неё, кроме ее старого платья, сшитого на трудовые деньги приятельницы ее Л......, в котором её и похоронили, — ровно ничего не было? Все оставалось в Петербурге. Как в Петергофе, так и в Петербурге имущество Н. Д. не было описано. Все сделалось домашним порядком. Не знаю, какими гражданскими и нравственными законами мотивировала г-жа М. свои поступки.

Впрочем, нашелся человек сказать, что у г-жи М. все это будет сохраннее... Это мог сказать только тот, кто верит ей на-слово...

Если г-жа М. забыла, что я говорила ей в ноябре 1888 года, когда она, неизвестно зачем, приезжала на сутки в Рязань, то я ей напомню:

«Овладев моей сестрой, вы взяли на себя слишком большую ответственность, за которую ответите не мне одной... Я же никогда не прощу вам всего зла, которое вы внесли в нашу жизнь... Придет время, и вас узнают!»

Время сказать правду настало!

_________________________________

Примечания:

1. Хвощинская Прасковья Дмитриевна (1832 – †17 [30].08.1916) - младшая сестра Н. Д. и С. Д. Хвощинских. Родилась в Рязани в 1832 г. Писала под псевдонимом "С. Зимарова". Ей принадлежат повести: "Рассказ экономки" ("Отечественные Записки", 1864, т.153); "Будь хуже - было бы лучше" ("Еженедельное Новое Время", 1879, т. I); "Семейная скорбь" (ib., т. III); "На покой" (ib., т. IV) и биографический очерк старшей сестры Н.Д. Хвощинской, в посмертном издании ее романов и повестей.

2. Хвощинский Дмитрий Кесаревич. (†1.11.1856 Рязань, Спасский муж. монастырь). Дворянин. Сын подпоручика в отставке, помещика Ряз. губ. Артиллерийский офицер с 17 лет. Участник Отечественной войны 1812 г. В 22 года женился на Юлии Викентьевне Дробышевской-Рубец (1801 – †26.05.1884 Рязань, Спасский муж. монастырь) и вышел в отставку. Занимался коневодством, обвинен в растрате в 1831 г. В 1845 г. получил должность уполномоченного от казны по размежеванию земель (Ряжского округа).

3. В с-це Кураксино, д. Абрютино, д. Аленинской (Акулининской), д. Гнетово и Казначеево, д. Секиотово, д. Сорокино Ряз. у. в 1811, 34 и 50 гг. были помещики: Кол. рег. Хвощинский Павел Кесаревич, штабс-капитан Хвошинский Николай Кесаревич, девицы Александра, Авдотья, Любовь, Анна, Екатерина, Мария и Ольга Кесаревны. Кроме того в биографии упоминается А. Кесаревич Хвощинский, проживающий в Москве.

4. Хвощинский Павел Кесаревич (Ксавериевич) (1792 – †1852, С.-Пб., Тихвинское кл-ще Александро-Невской лавры) генерал-лейтенант, директор Полоцкого кадетского корпуса. После получения домашнего образования вступил в гражданскую службу. С началом вторжения Наполеона в Россию Хвощинский был переименован из губернских секретарей в подпоручики и в рядах Петербургского ополчения с отличием участвовал в Отечественной войне 1812 г. За отличие в сражениях под Полоцком и при Чашниках был награждён о. св. Анны 4-й ст., за сражение под Борисовым — о. св. Владимира 4-й ст. Вслед за тем Хвощинский был произведён в поручики и 12.03.1813 г. переведён в Могилевский пехотный полк, в рядах которого принял участие в Заграничных кампаниях 1813 и 1814 гг; и был награждён о. св. Анны 2-й ст. По окончании военных действий и возвращении в Россию Хвощинский 30.12.1814 г. был переведён тем же чином в лейб-гвардии Преображенский полк; в рядах последнего полка он получил чины штабс-капитана (15.07.1819 г.) и капитана (31.12.1820 г.). 22.04.1823 г., по производстве в чин полковника, Хвощинский был переведён в лейб-гвардии Московский полк. Он состоял членом Союза благоденствия, но во время восстания к декабристам не присоединился, напротив, оказывал активное противодействие восставшим и был ранен Д. А. Щепиным-Ростовским. На следующий день после восстания Хвощинский был пожалован флигель-адъютантом к императору Николаю I. Выступив со Сводным гвардейским полком в Персидский поход 1826—1827 гг., где он занимал должность командира 1-го батальона, Хвощинский находился во многих делах против неприятеля, и в том числе 1 июля 1827 г. — при взятии войсками Паскевича крепости Аббас-Абада, 5 числа того же месяца — в сражении при Джаван-Булахе, 19 сентября — при взятии крепости Сардар-Абада и 1 октября — при завоевании Эривани. За отличие в этой кампании Хвощинский был 2 декабря 1827 г. удостоен Высочайшего благоволения и 7 марта 1828 года награждён алмазными знаками к ордену св. Анны 2-й степени. Награждённый в 1828 г. за персидскую кампанию орденом св. Владимира 3-й степени, Хвощинский в апреле 1828 г. был назначен председателем комиссии по разбору и приведению на русский вес приобретенного от персиян золота и серебра, а 28 августа 1831 г., с производством в генерал-майоры, определён к исследованию беспорядков по военным поселениям, после чего вскоре получил начальство над формировавшимися батальонами 2-й гренадерской дивизии. В 1834 г. Хвощинский был назначен директором Полоцкого кадетского корпуса и в этой должности оставался до 1842 г., когда был отчислен в управление военно-учебных заведений. Впоследствии был произведён в генерал-лейтенанты. Среди прочих наград имел орден св. Георгия 4-й степени, пожалованный ему 11 декабря 1840 года за беспорочную выслугу 25 лет в офицерских чинах (№ 6179 по списку Григоровича—Степанова). Жена Варвара Александровна.

5. Штейбельт (Даниил Steibelt, 1765 – †1823) - пианист и композитор. Первые его сочинения - сонаты для скрипки и виолончели - появились в 1788 г. Первая его опера "Ромео и Джульетта", поставленная в Париже в 1793 г., имела большой успех. Это произведение, оригинальное по форме, мелодичное, полное драматизма, считалось в свое время одним из лучших. Позже Ш. написал музыку к балету "Le retour de Z é phire", поставленному в 1802 г. В 1808 г. Ш. поехал в Петербург, где ему было предложено место директора музыки во французской опере (вместо Буальдье). В России были поставлены его оперы: "Cendrillon", "Sargines", "Ромео и Джульетта" и "Принцесса Вавилонская". Сочинения Ш. пользовались в свое время большой популярностью. Как пианист Ш. отличался разнообразием туше, самостоятельностью и увлекательностью передачи.

6. Кроме сестер-писательниц Надежды (20.05 [1.06].1824 – †8[20].06.1899), Софьи (20.05 (01.06)1828 – † 5.08 (17.08)1865) и Прасковьи (1832 – †17[30].08.1916) была ещё дочь, умершая в 11-летнем возрасте и сын Кесарь Дмитриевич Хвощинский (†1873).

7. Хвощинская София Дмитриевна (20.05 (01.06)1828 с. Воронки – † 5.08 (17.08)1865 Рязань, Спасский муж. монастырь). - сестра Н.Д. Хвощинской-Заиончковской . Училась сначала дома вместе с сестрой Н. Д., потом в московском Екатерининском институте; затем жила в Рязани в своей семье. Писала под псевдонимом Иван Весеньев. Ей принадлежат романы: "Знакомые люди" ("Отечественные Записки", том 91) и "Наследство тетушки" (ib., том 117); повести "Простые смертные" (ib., 1858, том 120), "Мудреный человек" (ib., 1861, № 6 - 8), "Земные радости и радость нашего переулка" (ib., 1862, № 6), "Кое-что из наших нравов" (ib., 1862, № 9), "Маленькие беды" ("Библиотека для Чтения", 1865, № 3). Перевела труд Дж. Ст. Милля "О свободе". Обладала серьезным талантом в живописи; написала прекрасный портрет известного художника Иванова . По характеру дарования и направлению Х. близка к своей более талантливой сестре, с которой была очень дружна.

8. Магир Адольф Фердинандович (1807 -1849) придворный доктор герцога Максимилиана Лейхтенбергского и его супруги – великой княжны Марии Николаевны (дочери Николая I). Похоронен на Смоленском лютеранском кладбище. Погребальный памятник в виде бронзовой скульптуры (лежащая фигура) на граните ему изготовил скульптор Ш. Лемонт в 1840-е гг. В 1930-х гг. памятник был перенесён на Лазаревское кладбище.

9. Дочь подполковника и кавалера Егора Федоровича фон Винклер.

10. "Александроида" - эпическая поэма П. Свечина (1827), в которой "воспеты" события Отечественной войны 1812 года в традиционной манере классицизма.

11. Знак отличия в виде вензеля императрицы, выдававшийся в Российском государстве до 1917 г. институткам, отлично окончившим курс, а также фрейлинам.

12. Зотов Владимир Рафаилович (1821 – 1896) русский писатель и журналист. Написал много романов и повестей, разбросанных в «Репертуаре» (1842 и 1843), «Литературной Газете» (1848 и 1849), «Отечественных записках»: «Вольтижёрка» (1849), «Старый дом» (1850 и 1851), «Докторша» (1865) и др. В 1843 Зотов редактировал «Театральную Летопись», в 1847 — «Литературную Газету», с 1850 по 1856 принимал деятельное участие в издании «Пантеона», работая в то же время в «Отечественных записках» и «С.-Пб. Ведомостях», редакции Краевского, где помещал статьи по истории литературы и журналистики (1855—1857). В «Сыне Отечества» Старчевского Зотов поместил много критических и политических статей и «Заграничные письма» (1857). Позже он редактировал «Иллюстрацию», «Иллюстрированный Семейный Листок», «Иллюстрированную Газету», «Иллюстрированную Неделю», «Иллюстрированный Вестник», а также «Северное Сияние», в котором почти один составлял статьи по истории русской литературе и прочим отделам. С 1873 Зотов был секретарем редакции «Голоса». Позже Зотов — постоянный сотрудник «Исторического вестника» и «Наблюдателя». Полезным трудом является его «История всемирной литературы» (1876—1882), составленная по важнейшим историко-литературным пособиям. Воспоминания Зотова помещены в «Историческом вестнике» (1890, № 1-6): «Петербург в сороковых годах».

13. Кожин Павел Сергеевич (1800 – †1851, Рязань, Казанский дев. монастырь). Действит. Стат. Сов. Губернатор Рязанской губернии с мая 1843 по август 1851. Известны карикатуры на него П. М. Боклевского.

14. Краевский Андрей Александрович (1810 – †1889) — редактор-издатель журнала "Отечественные записки" [1839—1867], газеты "Голос" [1863—1883] и руководитель ряда др. изданий: "Лит-ая газета", "Русский инвалид", "СПБ. ведомости". К. — один из виднейших деятелей русской журналистики XIX в., энергичный "предприниматель."

15. Новосильцев Петр Петрович (1797 – †1869) штаб-ротмистр, в 1831 ротмистр Кавалергардского полка, в 1821—1836 адъютант Д. В. Голицына, впосл. московский вице-губернатор, рязанский гражд. губернатор с 5 сент. 1851 по 8 февр. 1858, камергер. Около 20 июня 1831 Пушкин писал Е. М. Хитрово из Царского Села: «Спасибо, сударыня, за „Революцию“ Минье. Я получил ее через Новосильцева». По утверждению Гоголя, Н. «был знаком всем нашим литераторам и вращался в их кругу».

16. Дудышкин Степан Семёнович (1820 – †1866), русский литературный критик. С 1847 сотрудничал в "Отечественных записках", где в 1860—1866 был одним из редакторов-издателей журнала, заведующий критическим отделом. Либеральный критик, менявший направление от защиты идейности творчества до проповеди теории "чистого искусства". Автор статей о А. Д. Кантемире, Д. И. Фонвизине, М. Ю. Лермонтове, Н. В. Гоголе, Л. Н. Толстом, И. А. Гончарове, И. С. Тургеневе и др. Редактор сочинений Лермонтова (изд. 1860 и 1862).

17. Боборыкин Петр Дмитриевич (1836 – †1921) - русский прозаик, драматург, журналист, театральный деятель. Почетный академик (1900). Редактор "Библиотеки для чтения" (1863 - 1865), в своем журнале напечатал в переводе А. Бенни роман Диккенса "Наш общий друг". Занимал умеренно-либеральную позицию, издание прекратил в связи с финансовыми затруднениями.

18. Щербина Николай Федорович (1821 – †1869) русский поэт XIX века. Стихотворения Щербины были изданы 3 раза: в 1850, 1857 и полное собрание сочинений в 1873 году. Романс А. Гурилёва на стихи Щербины «После битвы» был весьма популярен в среде российского флота. По мотивам этого романса Г. Д. Зубаревым в 1900-е годы была написана (по другой версии - записана из фольклора) песня «Раскинулось море широко», ставшая весьма знаменитой (в 1937 записана Леонидом Утёсовым) и часто обозначаемая как народная.

19. Милютин Николай Алексеевич (1818 – †1872), русский государственный деятель. С 1835 служил в министерстве внутренних дел. По политическим взглядам — умеренный либерал, близкий к славянофилам. Составил "Городовое положение" 1846 для Петербурга. Автор и редактор многих статистических трудов. С 1859 товарищ министра внутренних дел, фактический руководитель работ по подготовке Крестьянской реформы 1861. В редакционных комиссиях представлял либеральную бюрократию, пытавшуюся в противовес крепостникам придать предстоящей реформе более буржуазный характер. В 1859—61 был также председатель Комиссии по разработке проекта Земской реформы 1864. Весной 1861 в связи с поправением правительственного курса уволен в отставку и назначен сенатором. В годы Польского восстания 1863—64 направлен осенью 1863 в Польшу для подготовки реформ. Вместе с Ю. Ф. Самариным и В. А. Черкасским разработал "Положение об устройстве сельских гмин и крестьянского быта в Царстве Польском" (утверждено 19 февраля 1864). Назначенный в 1864 статс-секретарём по делам Польши и управляющим гражданской частью канцелярии генерал-губернатора в Варшаве, М. проводил русификаторскую политику. С 1865 член Государственного совета, главный начальник Канцелярии по делам Царства Польского в Петербурге и член Главного комитета по устройству сельского состояния. С 1867 по болезни отошёл от государственной деятельности.

20. Зайончковский Иван Иванович (1837 – †1872) , из двор. Рязанск. губ. Окончил медиц. фак. Моск. ун-та со званием лекаря. В 1862 г. принадлежал к моск. кружку Заичневского-Аргиропуло. В июле 1863 г. арестован в Петербурге и 27 сент. 1863 г. заключен в Невской куртине Петроп. крепости по делу общества "Земля и Воля" (дело Андрущенко). 24 авг. 1864 г. освобожден из крепости и отдан на поруки в Рязань. По постановл. выс. учр. следств. комиссии предан в 1864 г. суду Сената, кот. 6 апр. 1866 г. вменил ему в наказание продолжит. содержание в крепости. После женитьбы на Н. Д. Хвощинской в сент. 1865 г. семья жила в Петербурге, а затем И. И., съездив на кумыс в Самару, получил место уездного врача в Рязани. Заболев ревматизмом, он по полгода лежал почти без движения, в мае 1868 г. уехал на лечение в Германию, а после в Швейцарию и Францию. Умер за границей в 1872 г. от чахотки.

21. Дочь кухарки, воспитанница Н. Д. Хвощинской. Умерла в 1879 г.

22. Хвощинская Ольга Кесаревна надзирательница по Рязанскому Дому Трудолюбия (упом. 1854 – 1873).

23. Семевский Василий Иванович (1848 – †1916) - известный ученый. В 1889 г. защитил в Московском университете диссертацию на степень доктора русской истории под заглавием: "Крестьянский вопрос в XVIII и 1-ой пол. XIX века", которую Академия Наук увенчала Уваровской премией, а Вольное экономическое общество - большой золотой медалью. Помимо научных работ, Семевский выступал с статьями популярного и публицистического характера в разных периодических изданиях. Из них: "Н.Д. Хвощинская-Заиончковская" ("Русская Мысль", 1890, № 10 и 12), "Н.Д. Хвощинская-Заинчковская" ("Русская Старина", т. 69) и многие др.

___________________________________

Литература в прикреплённых файлах:

1. Собрание сочинений В. Крестовского (псевдоним). Том 1. Биография. Стр. С-Петербург. Издание А. С. Суворина. 1892. стр. I – XVIII.
2. Русская старина. Ежемесячное историческое издание Мих. Ив. Семевского. 1891 год. Том 69. В.И. Семевский Н. Д. Хвощинская-Зайончковская (В. Крестовский-псевдоним). Стр. 227, 449 – 465.
3. Русская мысль. Год 13-тый. Июль. 1892. Москва. Анонс выпуска Собрания Сочинений В. Крестовского в 5-ти томах. Стр.297 – 299.
4. История новейшей русской литературы (1848 – 1890) А. М. Скабичевского. Издание Ф. Павленкова. С.-Пб. 1891. стр.219 – 222

5. Русская мысль. Год 11-тый. Июль. 1890. Москва. Н. Д. Хвощинская-Зайончковская -В. Крестовский-псевдоним. (Библиографический очерк). Стр. 191 – 195.

Кузнецов И. В.

Н.Д.Хвощинская Портрет Н.Д.Хвощинской. Гравюра на меди Федора Ивановича Веревкина. Выполнена с дагеротина, снятого с натуры в 1852 г. Макаров Иван Кузьмич (1822-1897). Портрет Н.Д.Хвощинской. 1866. Н.Д.Хвощинская. Художественная фототипия А. И. Вильборг. Санкт-Петербург.
Прикрепленный файлРазмер
Biograf. sestry.pdf1.48 Мб
Biograf. Semevskogo.pdf1.23 Мб
Anons sobr. soch. Hv..pdf469.47 кб
Biograf. Skabichevskogo.pdf567.03 кб
Bibliografiya.pdf653.02 кб
5
Рейтинг: 5 (1 голос)
 
Разместил: Игорь    все публикации автора
Состояние:  Утверждено


Комментарии

Изображение пользователя admin.

«Этот вечный город Глупов…»

Под таким названием прошла Международная научно-практическая конференция, посвященная памяти Михаила Салтыкова-Щедрина (1826–1889) и Надежды Хвощинской (1821/1822–1889).

С 1970 года на «щедринскую» конференцию съезжаются литературоведы, искусствоведы, философы, историки, психологи, социологи из разных уголков страны и мира. И вновь Тверь стала центром научной мысли, собрав специалистов разных областей гуманитарного знания и деятелей искусства из Москвы, Санкт-Петербурга, Коломны, Иванова, Саратова, Талдома, Дмитрова, Одинцова, Курска, Минска и даже немецкого города Фрайбург, расположенного недалеко от Швейцарии и Франции. Первые два дня литературоведческие и культурологические вопросы участники обсуждали в зале научных работников областной библиотеки им. А.М. Горького. Последний день – поездка на родину Михаила Салтыкова-Щедрина.

Дебатам и дискуссиям научного сообщества предшествовало вручение декану филологического факультета Фрайбургского университета им. Альберта-Людвига доктору философских наук Элизабет Шоре диплома Почетного профессора Тверского государственного университета. Диплом из рук ректора ТвГУ профессора Андрея Белоцерковского был принят со словами искренней благодарности.

Как признается сама фрау Шоре, такое событие для нее оказалось полной неожиданностью: «Я несколько месяцев не могла поверить в это, настолько невообразимой мне казалась эта честь». Немецкая славистка, приехав в Москву более 10 лет назад на одну из научных встреч и познакомившись с профессором Тверского университета Евгенией Строгановой, не предполагала, что пути их еще пересекутся. А между тем, это знакомство переросло в крепкую дружбу и тесное сотрудничество с нашим вузом: экскурсии немецких учащихся по улицам города и его окрестностям, курс истории русской литературы, прочитанный Евгенией Нахимовной в университете им. Альберта-Людвига, программа обмена тверских и фрайбургских студентов. В свою очередь, Элизабет Шоре пригласила на лето студентов и преподавателей для изучения немецкого языка, взяв на себя все расходы на проживание и обучение. Таким образом, каждый летний сезон, начиная с будущего 2010 года, самый достойный, по мнению преподавателей ТвГУ, отправится в небольшой немецкий город на юге Западной Германии постигать фонетику и грамматику языка Гете и Шиллера. При этом декан филфака фрайбургского университета была столь щедра, назначив учащемуся еще и стипендию, которую Андрей Владленович сразу окрестил стипендией Элизабет Шоре. «Я полагаю тем самым внести свой вклад в развитие немецко-русских отношений и свой вклад в развитие теперь уже моего университета», – заметила новоиспеченный профессор тверского вуза.

В ходе работы конференции именитые и начинающие ученые делились своими исследованиями и находками. Это и по-настоящему наболевшее: проблема современного научного комментария к произведениям автора, в том числе к «Истории одного города», вопросы сравнения и сопоставления творений Салтыкова-Щедрина с текстами других писателей, а также особенности киноинтерпретаций и театральных воплощений.

Одна из обсуждаемых областей: феномен «забытого» автора в русской культуре. Таких талантов в нашей стране действительно множество. Огромный пласт в сфере неизученного занимают женщины-писательницы. На конференции звучали имена Надежды Хвощинской, Марии Крестовской, Аполлинарии Сусловой и других.

Яркой иллюстрацией отношения к творчеству и сохранению памяти значимых для русской культуры имен является судьба Надежды Хвощинской. «В 70-е годы, – рассказывает Евгения Нахимовна, – за Надеждой Дмитриевной устанавливается репутация лучшей русской писательницы». На определенном этапе Хвощинская была «популярнее многих авторов, чьи имена сегодня произносятся с благоговением». В советское время ее имя «вытесняется на периферию литературного процесса». И, предупреждая все вопросы и недоумения, профессор Строганова утверждает, что задача современных исследователей – не уравнивать писателей, а «высвободить из мрака» «забытые» имена».

А потому актуальна история о сегодняшнем положении рязанского дома сестер-писательниц Надежды и Софьи Хвощинских. Дом, в котором бывали Яков Полонский, Николай Щербина, Всеволод Гаршин и другие, сегодня не только не превращен в музей, но находится в состоянии обескураживающего разгрома. А рядом при полном параде стоит здание Управления Центрального банка по Рязанской области.

В каждом городе можно увидеть такое удивительное соседство, для многих уже давно ставшее привычным. Страна диких контрастов. Город Глупов, о котором еще в XIX веке писал тверской вице-губернатор. Как ни было бы грустно, но в современном мире в списке «забытых» писателей значится и сам Михаил Евграфович. Но эта проблема – лишь одна из граней конференции, может быть, самая значительная. «Город Глупов вечен, но не вездесущ», – заметил профессор Юрий Николаевич Борисов (Саратов). А значит, есть надежда и уверенность, что движение «против течения» приводит к нужному результату.

Тверь-Инфо

Изображение пользователя admin.
О проекте