Добро пожаловать!
На главную страницу
Контакты
 

Интересное

 
   
 

Ошибка в тексте, битая ссылка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Система Orphus

 
   
   
   

Рязанский городской сайт об экстремальном спорте и активном отдыхе










.
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны. Часть третья.



Мы продолжаем публикацию самых интересных исторических работ про российскую журналистику в рубрике "История отечественных СМИ"! Сегодня мы продолжаем рассказывать про российскую прессу в годы революции и Гражданской войны

СОЗДАНИЕ СИСТЕМЫ ЦЕНЗУРНОГО КОНТРОЛЯ НАД ПРЕССОЙ

На характер манипулирования общественным мнением накладывала отпечаток цензура. Российские газеты были поставлены правительствами всех государственных образований под строгий цензурный контроль. Только в Дальневосточной республике он был гораздо мягче. Во время революции и Гражданской войны в России существовало два вида цензурного контроля, политический и военный. Они сосуществовали вместе и сферы их деятельности тесно переплетались. Необходимость политической цензуры вызывалась борьбой за власть, составляющей ключевое содержание общественной жизни того периода. Наличие военной цензуры объяснялось основной формой этой борьбы – гражданской войной. Цензурное законодательство и практика цензурного контроля, существовавшие в годы революции и Гражданской войны легли в основу последующей деятельности цензурного аппарата в СССР.

Острые формы социальной борьбы предопределили широкое распространение политической цензуры. В общественную жизнь России были возвращены многие нормы царского цензурного контроля. Советское руководство на протяжении всей Гражданской войны уделяло пристальное внимание цензурному надзору над прессой. Эта проблема постоянно находилась в поле зрения председателя СНК Ленина, который требовал от журналистов четкого выполнения цензурных правил. Когда в начале 1920 г. НКИД сообщил ему о факте разглашения нежелательной информации со стороны РОСТА, он немедленно обратился к руководству агентства с вопросом: «почему не послали на цензуру? Кто виноват?»[1].

С первых дней существования советской власти газеты попали под политическую опеку цензурных органов. Первым актом большевистского правительства, фактически вводившим политическую цензуру, был декрет о печати от 27 октября (8 ноября) 1917 г. Он обязывал закрывать органы прессы, призывающие к открытому неповиновению новым властям[2]. Контролем над газетами занимались комиссариаты по делам печати, создававшиеся при ВРК и советах. В столице цензурный контроль осуществлял отдел печати и информации Петроградского ВРК во главе с В.А. Аванесовым. После упразднения ВРК его цензурные функции перешли к отделу печати Петросовета, которым руководил Н.Н. Кузьмин.

При обострении политической ситуации и ухудшении положения советской власти политический цензурный контроль усиливался. Ужесточению политической цензуры способствовало создание в декабре 1917 г. революционных трибуналов печати. Согласно декрета СНК от 28 января 1918 г., при них создавались следственные комиссии[3]. Революционные трибуналы печати существовали до мая 1918 г.

После левоэсеровского мятежа в июле 1918 г. постановлениями Моссовета все органы печати должны были пройти перерегистрацию. Впредь до особого распоряжения временно прекращалась выдача удостоверений на право издания газет и журналов. Эти запреты не распространялись на периодические издания РКП(б) и советских учреждений. Данное постановление практически лишало возможности выхода газет небольшевистского направления.

Советская политическая цензура с первых шагов проявила те характерные особенности, которые определяли ее развитие вплоть до начала 90-х годов. Они заключались в том, что советская власть, во-первых, во многом переняла самодержавные цензурные правила, а, во-вторых, эти правила были направлены на сохранение власти одной партии – большевиков. В.Г. Короленко в опубликованном протесте против введения цензуры писал: «Я спрашиваю: по какому праву это сделано и в чьих интересах? Ответ ясен... водворилась худшая и самая унизительная из цензур, потому что она цензура партийная, во-первых, и самодержавная, во-вторых»[4].

Российские антибольшевистские газеты проводили текстологическое сравнение советских декретов о печати с цензурными правилами царского правительства. Сравнительный анализ декрета о печати от 8 дек. 1917 г. с царскими цензурными правилами 1890 г., сделанный эсеровской газетой «Труд», выявил много сходных моментов в их содержании.

ДЕКРЕТ 8 ДЕК. 1917 г.

1. Всякое периодическое издание (газета или журнал), по требованию комиссара по делам печати обязано в назначенный комиссаром срок опубликовать на своих страницах текст опровержения по поводу допущенного в данном издании ложного или клеветнического сообщения или частичных искажений истины.

2. Для оглашения опровержения издание обязано предоставить места вдвое больше, чем его занимало опровергаемое сообщение.

3. Частные и должностные лица, общественные и правительственные учреждения, желающие обязать какое-либо издание поместить затрагивающее их интересы опровержение, могут делать это через посредство комиссара по делам печати, представляя в этих целях комиссару вырезку из издания опровергаемого сообщения и самый текст опровержения в двух экземплярах.

УСТАВ О ЦЕНЗУРЕ И ПЕЧАТИ. ИЗДАНИЕ 1890 г.

Ст. Всякое повременное издание обязано поместить безотлагательно и безденежно, без всяких изменений и примечаний в тексте и без всяких возражений в том же самом номере сообщенное ему от правительства официальное опровержение или исправление, обнародованное тем изданием известие.

Ст 139. Если в повременном издании появится известие, касающееся частного лица, то издание сие не может отказать в принятии сообщенных ему тем лицом в ответ возражений и поправок. Возражение или поправка частного лица должны быть неотложно напечатаны тем же шрифтом, в том же отделе, как и первоначальное известие, и притом бесплатно, если занимают места не более, как вдвое против статьи, на которую служат ответом. Возражение или поправка должны быть подписаны защищающимся[5].

Этим анализом газета хотела доказать, что большевики заимствовали правила политической цензуры из имперского законодательства.

Не только советский, но и антибольшевистские режимы восстанавливали дореволюционные цензурные порядки и даже ужесточали их. После установления на Украине власти гетмана Скоропадского, там были введены такие правила, которые, по мнению киевских газет, возвращали прессу к временам министра внутренних дел России кануна первой русской революции В.К. Плеве, когда цензурный комитет беспощадно душил печать. «С каждым днем круг вопросов, допускаемых к обсуждению в печати, становится все уже и уже, – подчеркивала «Киевская мысль», – и дошло до того, что нынче не допускается никакая критика не только правительства, не только его административных агентов, но и даже тех полуобщественных комиссий, которые назначаются для тех или иных подготовительных работ»[6].

На востоке России руководители антибольшевистских государственных образований также устанавливали политический контроль над прессой. Газеты Дальнего Востока, Сибири и Урала после свержения советской власти попали под контроль Временного сибирского правительства. 18 июля 1918 г. административный отдел МВД Временного сибирского правительства разослал циркуляр, в котором призывал правительственных комиссаров усилить надзор над прессой. Необходимость ужесточения контроля в циркуляре объяснялась тем, что после свержения большевиков в газетах стали «помещаться статьи, явно призывающие к противодействию правительственной власти, даже к подготовке восстания против нее». В циркуляре говорилось о том, чтобы в целях контроля над прессой комиссары пересылали в МВД по одному экземпляру всех выходящих на территории губерний повременных изданий[7].

Политический контроль над газетами устанавливался и на территории тех режимов, которые официально не издавали нормативных актов о политической цензуре. Так, Комуч не ввел политической цензуры, т.к. боялся упреков в ограничении свободы печати. Однако фактически политическая цензура им была введена. Руководство Комуча осуществляло политический контроль над газетами через инструктаж редакторов газет. Этот инструктаж происходил в форме конфиденциальных бесед. В ходе этих бесед редакторам подробно разъяснялось, какую проблематику им нельзя поднимать на страницах прессы под угрозой закрытия газет и ареста журналистов. Одну из таких бесед описал редактор уфимских «Отечественных ведомостей» известный русский журналист А.С. Белоруссов. Его и редакторов двух других уфимских газет вызвал для беседы управляющий ведомством внутренних дел Комуча П.Д. Климушкин.

Во время беседы он очертил журналистам тот круг вопросов, который не подлежал освещению в газетах. Характер этих вопросов заключался в недопустимости личных нападок на членов правительства, оспаривании идеи Учредительного собрания, критики ошибок правительства. Закончил встречу Климушкин следующими словами: «И вообще, чтобы не было критики. Теперь надо действовать, организовывать и объединять, а не критиковать»[8]. Белоруссов пишет, что после такого резюме он вспомнил цензурную политику царского правительства. И сравнение ее с действиями Комуча было не в пользу последнего. «Я снова вспомнил пятьдесят лет самодержавия, при котором наша оппозиционная печать только и занималась, что критикой правительства, правительства, которое, стесняя прессу, крутя ее в бараний рог, все-таки самого права критики не отрицало», – писал он[9].

Политическая направленность цензурных запретов усиливалась практикой, которую применяли руководители политических режимов. Своими указами они вводили новые ограничения, которых не было в цензурном законодательстве. Так, члены Особого совещания часто указывали газетам, какие материалы социального и политического характера можно допускать к публикации, а какие нет. 14 декабря 1918 г. циркуляром генерала Драгомирова газетам юга России предписывалось не допускать выступлений против Донского командования. Этот запрет обосновывался необходимостью поддерживать хорошие отношения между Добровольческой армией и руководством Всевеликого войска Донского[10].

Руководящие структуры российских партий также занимались политической цензурой газет. Особенно активно действовали ЦК РКП(б) и его региональные комитеты. ЦК большевиков осуществлял политическую цензуру над прессой на протяжении всего периода революции и Гражданской войны. Он строго выговаривал партийным комитетам, если на страницах их печатных органов появлялись материалы, вредившие престижу коммунистической партии. В июле 1918 г. секретариат ЦК писал Уральскому областному комитету: «В газете “Уральский рабочий”... помещена статья Софронова “К порядку”. ЦК считает недопустимым подобные выпады против линии ЦК, равно как против товарищей, поставленных партией на ответственные посты»[11].

Функции политических цензоров исполняли также российские информационные агентства. Эту работу вели РОСТА, информационные учреждения антибольшевистских правительств Сибири, отдел пропаганды Особого совещания, Архангельское бюро печати и т.д. Вся информация, приходившая в РОСТА подвергалась цензурному контролю, прежде чем включалась в информационные бюллетени. С установлением на юге России власти Особого совещания цензурные функции осуществляли отдел пропаганды и его местные отделения. Согласно «Временному учреждению отдела пропаганды», он «в соответствии с принципом свободы печати» ведал делами о цензуре[12]. Информационный материал проходил многоступенчатую проверку. Сначала сведения, поступившие с мест, просматривал начальник регионального отделения. Затем материалы передавались в центральное ведомство и просматривались там. И только потом данные сведения попадали в информационные бюллетени. В инструкции отдела пропаганды говорилось, что каждый руководящий сотрудник регионального отделения отдела должен быть «ярым поборником и последователем идей Добрармии»[13]. В нормативных документах о порядке работы отдела подчеркивалось, что «ежедневный телеграфный бюллетень... имеет своей целью через агентство сети информировать население в нужном нам духе, а потому носит тенденциозный характер»[14].

На территории антибольшевистской Сибири политическую цензуру проводили информационные учреждения сибирских правительств. Отмечая характер информационного материала, отправляемого газетам, Инфбюро Временного сибирского правительства отмечало: «Накачивание заграничных и даже враждебных газет тенденциозным материалом имеет свою особую цель..., известная обработка общественного мнения и даже некоторая фальсификация его дает известный голос в дипломатической игре»[15].

Бюро просматривало газеты и направляло в МВД материалы критического характера для принятия репрессивных мер. 2 сентября 1918 г. оно отправило туда две вырезки из газет «Сибирская жизнь» (Томск) и «Дело Сибири» (Омск) с резкими высказываниями в адрес местных властей. В первой содержалось утверждение, что указы МВД не дают «уверенности в том, что существующие органы исполнят лежащие на них обязанности»[16]. Во второй говорилось о том, что «военные положения продолжают действовать вовсю, гражданские свободы, личная неприкосновенность весьма урезаны. Естественно, что при таких условиях новая власть не могла приобрести авторитет демократической власти»[17].

Цензурному контролю со стороны сибирских осведомительных учреждений подвергалась также информация, которая шла за рубеж. Этот контроль не отличался гибкостью. Официальный оптимизм во многих случаях бросался в глаза. Российский поверенный в делах России в Великобритании 23 августа 1919 г. сообщал в Омск, что тенденциозный характер информационных бюллетеней РТА может подорвать доверие английской общественности к ним. Лондонский Комитет освобождения России просил сибирские власти сообщать более объективную информацию. Он сам даст политическую оценку присланному материалу и отделит «конфиденциальное от надлежащего к опубликованию»[18].

Руководители РБП строго контролировали деятельность своих зарубежных корреспондентов. В письме к Заку Клафтон и Устрялов неоднократно давали политическую оценку деятельности Русского информационного бюро в Нью-Йорке и писали о том, как лучше использовать поступающий из России материал. «Реклама Керенского не представляется с нашей точки зрения удобной ввиду позиции, занятой им в Европе, – сообщали они в одной из телеграмм. – Желательно более детальное освещение демократических задач омского правительства»[19].

Исключительно соображениями политической цензуры объяснялась передача информационного обеспечения Омска от Русского информационного бюро в руки другой нью-йоркской русской эмигрантской организации – Комитета освобождения России. Политическая ориентация большинства сотрудников бюро и редакции его журнала «Борющаяся Россия» была эсеровской. Это не устраивало Российское правительство, и оно решило передать корреспондентскую работу в руки комитета, члены которого придерживались кадетской ориентации. «Что касается политической физиономии журнала («Борющаяся Россия» – М.Л.), то нельзя не отметить, что преобладающее большинство его сотрудников... отстаивает платформу партии С.-р... с явно враждебной Российскому правительству тенденцией», – отмечалось в отзыве РБП о работе Русского информационного бюро[20].

Кроме информационных органов, политический контроль над российской прессой осуществляли многие другие государственные учреждения. Прежде всего, это были органы внутренних дел. Информационные сообщения, приходившие из-за рубежа, в ряде случаев контролировали ведомства иностранных дел. Такая практика существовала в РСФСР, врангелевском Крыму и т.д. В советской России за иностранной информацией следил Отдел советской пропаганды ВЦИК при НКИД. Он составлял телеграммы, рассылаемые заграничным отделениям РОСТА, и передавал для российской печати материалы, полученные из-за рубежа[21].

При местных органах власти почти всех российских политических режимов существовали информационные отделы, в функции которых входила политическая цензура. Например, информационные отделы при губернских комиссариатах белой Сибири должны были следить за газетами и доводить до сведения комиссаров факты нарушения правил о печати[22].

Усилению политического контроля над российскими газетами способствовали действия цензуры интервенционистских войск. Командование интервентов стремилось установить свой контроль над российскими газетами. В начале сентябре 1918 г. союзники ввели предварительную политическую цензуру на территории Северной области. Приказом главнокомандующего союзными войсками генерала Пуля ее осуществление было возложено на разведывательное отделение штаба французских войск и иностранного военного губернатора Архангельска подполковника Донопа.

Председатель Верховного управления Северной области М.В. Чайковский в обращении к старшине дипломатического корпуса, американскому послу Д. Френсису, решительно выступил против установления союзниками политической цензуры, т.к. ее принятие втягивало союзное военное командование во внутренние дела Северной области. «Не возражая ни единым словом против установления цензуры военной, необходимой для сохранения военной тайны, – писал он, – Верховное управление считает, однако, совершенно недопустимой цензуру политическую»[23].

Политическая цензура, по мнению Чайковского, должна была осуществляться только властями Северной области. В руках союзников она, вместо того чтобы способствовать борьбе с большевиками, приняла «пристрастный и противоправительственный характер»[24]. Действительно, в газете «Голос Отечества», возникшей при содействии генерала Пуля, часто допускались злобные нападки на руководство Северной области.

На Дальнем Востоке командование интервенционистских сил также установило политический контроль над газетами. В ноябре 1918 г. политическая цензура была введена во Владивостоке. Цензуру на английском языке осуществляли американцы, на русском – чехи, на восточных языках – японцы[25]. Союзники следили за тем, чтобы на страницы газет не попадали сведения, критикующие их действия. Особенно старались американцы. Они делали все, чтобы в газетах постоянно печатались материалы, пропагандирующие американский образ жизни, рекламирующие американские товары, содержащие хвалебные оценки американской внешней политики.

Расширение масштабов Гражданской войны выдвинуло на первый план военную цензуру, которая во многом стала определять содержание газетных изданий. В основе военно-цензурных актов всех российских политических режимов лежали цензурные правила царского правительства от 20 июля 1914 г. и Временного правительства от 26 июля 1917 г. Поэтому основные положения военной цензуры российских режимов во многом были сходными. В РСФСР первые документы о военной цензуре появились летом 1918 г. В отношении оперативного управления штаба Высшего военного совета № 886 от 29 апреля 1918 г. «О порядке опубликования в печати информационных сведений по вопросам формирования и реорганизации новой армии и боевых действий войск», в приказе Наркомвоена № 341 от 8 мая 1918 г., в приказах московского окружного (областного) комиссариата № 233 от 16 июня 1918 г. и в др. документах подтверждалась недопустимость попадания в газеты сведений о количестве и качестве войск и вооружения, способах хранения и распределения оружия, передислокации войск и т.п.

Летом 1918 г. было создано военно-цензурное отделение оперативного отдела РВСР (ВЦО) и приняты нормативные документы, определявшие задачи военной цензуры в РСФСР и характер ее деятельности. 21 июня председателем РВСР Троцким было утверждено «Положение о военной цензуре газет, журналов и всех произведений печати повременной» и «Перечень сведений, подлежащих предварительному просмотру». Положение вводило предварительную цензуру для тех газет, где могли быть опубликованы сведения, составляющие военную тайну[26]. В условиях Гражданской войны подобные сведения имелись практически во всех газетах. Устанавливались сроки просмотра военными цензорами произведений печати и определялись меры наказания за несоблюдение правил. По положению, редакции могли предоставлять материал выборочно. Но в их интересах было представлять все, т.к. за просмотренный материал они не несли ответственности. Не подлежали надзору материалы, распространяемые Бюро печати СНК и ПТА.

Примерно в то же время была разработана «Инструкция военным цензорам»[27]. Согласно ей, до официальных сообщений запрещалось давать в газетах информацию о ходе военных действиях. Инструкция определяла объем допустимого информирования населения о ситуации на фронтах. В ней содержалось положение, которое ставило под цензурный контроль источники информирования газет. Особое внимание цензоры должны были уделять просмотру сообщений военных корреспондентов, доставляемых в редакции с оказией[28]. С созданием РОСТА в ВЦО появились структурные подразделения, наблюдавшие за материалами агентства. ВЦО, как центральный орган военной цензуры печати, само санкций по отношению к газетам-нарушителям не принимало, а передавало дела в Комиссариат по делам печати. В провинции цензурное наблюдение за газетными изданиями осуществляли военные цензоры, которые были назначены в конце лета начале осени 1918 г.

Новые цензурные условия были созданы для газеты РСФСР в конце 1918 г. 23 декабря приказом Реввоенсовета Республики вводились новое положение о военной цензуре, «Перечень деяний и сведений, наносящих вред Российской Федеративной Советской Республике, а также не подлежащих распространению путем почтово-телеграфных международных и иных сношений», «Перечень сведений, не подлежащих оглашению в повременной печати» и инструкции военным цензорам, контролерам военной почтово-телеграфной цензуры, военно-цензурным установлениям[29].

Согласно этим документам, военная цензура вводилась «на всем протяжении Республики»[30]. Контроль над газетными изданиями стали осуществлять военно-цензурные отделения при отделах военного контроля округов и военно-цензурные пункты при отделениях военного контроля губернских военкоматов. Руководил работой этих учреждений военно-цензурный отдел регистрационного управления РВСР. Гранки утренних газет должны были передаваться редакциями в военно-цензурные органы с 8 часов вечера до 2 часов ночи, вечерних – с 12 часов до 4 часов дня. Телеграммы РОСТА цензуре не подлежали[31].

Для усиления контроля над печатью и почтово-телеграфными отправлениями в феврале 1919 г. в РВСР по инициативе Троцкого начала работу комиссия для пересмотра положения о военной цензуре под председательством Н.Н. Батурина. Результатом работы комиссии явилось создание нового положения о военной цензуре в РСФСР, перечня сведений, составляющих военную тайну, и штатного расписания военно-цензурных учреждений. Эти документы были введены в действие приказом РВСР № 1197/222 от 12 июля 1919 г., подписанным заместителем председателя РВСР Э.М. Склянским, главкомом С.С. Каменевым и представителем РВСР Гусевым[32].

Положение подтверждало устройство независимых от почтово-телеграфного контроля сети военно-цензурных отделений печати. Создавалось три группы отделений. Самые многочисленные, по 10 сотрудников, образовывались в городах, где выходило более 5 ежедневных газет и имелось отделение РОСТА. Отделения, состоящие из 6 человек, формировались в городах, где издавалось более одной газеты, и имелись отделения РОСТА. В городах, имевших только одну газету, назначался один цензор. Цензурный контроль над печатью усиливался и через ужесточение цензурных ограничений на почте и телеграфе. По новому положению, под действие цензуры попадали источники информирования газет: материалы РОСТА и сообщения радио. Не подлежали контролю правительственная корреспонденция и корреспонденция, адресованная ЦК РКП(б), ВЦИК, СНК, коллегиям наркоматов.

В целях упорядочения работы военных контролеров в августе 1919 г. были приняты дополнительные инструкции и правила о военной цензуре. Начальником отдела военной цензуры регистрационного управления полевого штаба РВСР Я. Грейером были утверждены инструкции начальникам военно-цензурных отделений при почтово-телеграфных конторах, начальникам военно-цензурных отделений при РВС армий, начальникам военно-цензурных пунктов при полевых почтовых конторах, военным цензорам телеграфа, военным цензорам печати; правила для военных цензоров по просмотру почтовых отправлений, для цензоров – руководителей военно-цензурных отделений и др.[33].

Практически все они касались источников информирования газет. В инструкциях военным цензорам на почте и телеграфе четко определялся характер корреспонденции и телеграмм, подлежащих задержанию. Ужесточение цензуры печати сказалось в том, что согласно инструкции, военным цензорам печати вменялось в обязанность контролировать выполнение редакциями газет цензурных запретов. Цензоры должны были регулярно просматривать газеты и составлять сводки зафиксированных нарушений. «Для проверки процензуированных и напечатанных сведений и в цепях недопущения со стороны редакций нарушения существующих узаконений о военной цензуре, на обязанности военных цензоров лежит также и читка всех выходящих в свет местных органов повременной печати»[34].

В середине 1920 г. в связи с успешным наступлением польских войск и обострением Гражданской войны на юге России цензурный контроль был усилен. 15 июля коллегия по проведению военного положения при СТО выпустила циркуляр начальникам отделений военной цензуры и редакторам, чтобы те приняли дополнительные меры к сохранению военной тайны. Через несколько дней 19 июля 1920 г. был разослан циркуляр общего отделения военно-цензурного отдела РВСР об усилении контроля над выполнением правил военной цензуры.

В августе 1920 г. почтово-телеграфный контроль был передан ВЧК. За РВСР оставалось только цензура печати. Согласно вводимому «Положению о военной цензуре РСФСР» и штатов военно-цензурных установлений печати, центральным органом военной цензуры печати стало управление военной цензуры полевого штаба РВСР, в составе которого были отделения периодической печати и РОСТА. Его местными органами являлись отделения военной цензуры при областных (окружных) и губернских военкоматах и РВС армий, а также военно-цензурные пограничные пункты. В связи с усилением крестьянских мятежей и рабочих забастовок основное внимание стало уделяться тылу. При этом в местных учреждениях было увеличено число цензоров по печати. В окружных и областных отделениях их число было увеличено более чем вдвое (с 7 до 15 чел.). Впервые предусматривались специальные военно-цензурные отделения печати при РВС фронтов и военные цензоры при РВС армий. К концу 1920 г. сетью местных учреждений военной цензуры была покрыта вся территория РСФСР, кроме Туркестана.

Военная цензура была введена всеми антисоветскими политическими режимами. Первыми поставили газеты под контроль военной цензуры власти Всевеликого Войска Донского. 5 июня 1918 г. командованием Донской армии были введены в действие инструкции военным цензорам по контролю над газетами, по части телеграфных отправлений; инструкции о старших цензорах и об ответственности за нарушение правил военной цензуры, а также перечень сведений, подлежащих задержанию военной цензурой в печати и телеграммах[35]. Согласно инструкциям, редакторы газет были обязаны предъявлять местным учреждениям военной цензуры гранки номеров утренних газет не позднее, чем за 5 часов до выпуска, и вечерних – не позднее, чем за 3 часа до выпуска[36].

Информационные сообщения, поступающие в редакции по телеграфу, наравне с другими телеграммами, подвергались военному контролю. Депеши «двусмысленного содержания» подвергались исправлению или не пропускались совсем. Просматривались и сообщения информационных агентств. За невыполнение требований цензуры журналисты могли быть подвергнуты денежному взысканию в размере 500–1000 руб. или тюремному заключению до одного года. При повторном нарушении издание газет приостанавливалось[37]. Перечень сведений, подлежащих задержанию военной цензурой в печати и телеграммах, принятый Донскими властями, был гораздо короче перечня сведений, подлежащих предварительному просмотру военной цензурой, принятому в 1917 г. В нем содержалось всего 15 пунктов.

Обострение Гражданской войны сказалось на ужесточении донской военной цензуры. Приказ № 78 командующего Донской армией генерал-лейтенанта Денисова от 14 сент. 1918 г. усиливал цензурные ограничения. В приказе причина ужесточения цензуры объяснялась обстоятельствами военного времени необходимостью «предотвращения появления в газетах непроверенных и зачастую вымышленных сведений, касающихся боевых операций и военных вопросов»[38].

Расширение масштабов войны и обострение социальных противоречий на Дону приводили к дальнейшему ужесточению военной цензуры. 30 сентября 1918 г. начальником штаба Донской армии генерал-майором Поляковым были утверждены «Дополнение к инструкции военным цензорам» и «Примерный текст сведений, подлежащих задержанию военной цензурой, согласно дополнению к инструкции военным цензорам в газетах»[39]. В начале октября произошло новое ужесточение цензурного контроля. Циркуляром контрразведывательного отделения Донской армии предписывалось по выходе номера обязательно проводить сличение выпущенного материала с тем материалом, который был представлен в цензуру, и строго фиксировать все нарушения. При этом цензорам напоминалось, что редакторы должны предоставлять весь материал, включая объявления и выдержки из других газет, даже тех, которые прошли цензуру[40]. В то же время цензуре стали подвергаться источники информации газет. Начальник штаба Донской армии приказал цензурировать телеграммы и сообщения Украинского и Донского телеграфных агентств, если они ранее не прошли цензурного контроля[41].

Одним из первых ввел у себя военную цензуру Комуч. Вскоре после создания военного управления Комуча были изданы обязательные постановления, которые запрещали газетам помещать без его разрешения сообщения, касающиеся расположения и передислокации войск, сведения о командном составе армии и служащих военных учреждений. «Всем периодическим изданиям на территории Всероссийского Учредительного собрания в видах охранения военной тайны... воспрещается помещать без разрешения военного ведомства нижеследующие сведения о месте расположения, передвижения, количестве, свойстве и вооружении войск Народной армии, чехословацких и казачьих; о ходе формирования воинских частей, о военных операциях, о командном составе войск и о новых назначениях и передвижениях лиц командного состава и военно-административных учреждений», – говорилось в цензурных постановлениях Комуча от 7 авг. 1918 г., подписанных полковником Галкиным[42]. Цензурный контроль был придирчивым и осуществлялся как цензорами печати, так и контролерами на почте и телеграфе. Он охватывал газетные материалы и телеграфные бюллетени и нередко приводил к задержке информации. Оренбургская газета «Рабочее утро» сообщала в Самару в августе 1918 г., что местные газеты из-за цензурных проволочек получают новости со значительным опозданием[43].

На территории антибольшевистской Сибири летом 1918 г. военную цензуру печати стали осуществлять военно-цензурное отделение при штабе армии, контрольное бюро при штабе Западносибирского округа и офицеры, проводившие почтово-телеграфный контроль на Главной омской телеграфной станции. Возглавляющий военное министерство генерал А.Н. Гришин-Алмазов через начальников штабов корпусов и гарнизонов передал всем редакторам газет «Перечень сведений, не подлежащих оглашению в печати и распространению путем почтово-телеграфных сношений», которым они должны были руководствоваться при освещении политических событий. Он включал в себя чисто военные вопросы и не содержал ограничений политического толка. Этот документ практически полностью повторял «Перечень сведений, подлежащих предварительному просмотру военной цензурою» от 26 июля 1917 г. За исключением редакционных изменений, в нем был добавлен только один новый пункт, запрещавший газетам сообщать сведения о численности и намерении противника[44].

Для упорядочения спорных вопросов, которые могли возникнуть в ходе реализации военно-цензурных запретов, временноуправляющий военным министерством Временного сибирского правительства генерал Менде предлагал усилить вмешательство военных властей в цензурный контроль. В записке управляющему делами Совета министров от 7 августа 1918 г. он советовал обязать редакторов газет помещать статьи и заметки только после их просмотра начальниками местных гарнизонов. Это, по мнению генерала, давало возможность не затруднять редакторов предоставлением на просмотр всего газетного материала и не обременять начальников гарнизонов просмотром всего газетного материала. Начальники гарнизонов могли потребовать на просмотр все материалы только в случае явного нарушения редакторами требований военной тайны[45].

Однако военное руководство понимало, что избежать неразберихи и субъективности при цензурном контроле может только принятие закона о военной цензуре. Гришин-Алмазов писал, что из-за отсутствия законодательной базы организация военной цензуры печати «находится в хаотическом состоянии и может зависеть от взглядов того или другого местного начальника или организации»[46].

Для урегулирования этого вопроса военное министерство послало в Совет министров проекты документов о введении военной цензуры, которые должны были стать основой деятельности газет. Среди этих документов были проекты временных правил о военной цензуре печати, о военном почтово-телеграфном контроле и «Перечень сведений, не подлежащих оглашению в печати и не подлежащих распространению путем почтово-телеграфных сношений». В основу данных законопроектов легли «Временные правила о специальном военном почтово-телеграфном контроле и о специальной военной цензуре печати», принятые Временным правительством 26 июля 1917 г.[47].

Законодательно военная цензура для газет была введена Временным сибирским правительством 10 сентября 1918 г., когда Административный совет правительства подтвердил действие закона Временного правительства «с изменениями, вызываемыми обстоятельствами»[48]. На территории белой Сибири вводился предварительный цензурный контроль. Контролю военной цензуры не подлежала информация, сообщаемая для печати уполномоченными ведомств. Для осуществления цензурной деятельности создавалась главная и местные военно-цензурные комиссии, вводились должности военных цензоров. Главная военно-цензурная комиссия состояла при военном министерстве в составе представителей МВД, МИД, военного и морского министерств.

На рассмотрение военной цензуры предоставлялся текстовой и изобразительный материал. Освобождались от цензуры «предназначенные к перепечатке статьи и сообщения из изданий, уже рассмотренных военной цензурой... а также издания законодательных и правительственных учреждений»[49]. Произведения, подлежащие опубликованию в ежедневных газетах, предоставлялись для просмотра не позднее, чем за 2 часа до выпуска[50].

Значительные изменения в положении газет произошли после прихода к власти адмирала Колчака. Стремясь, с одной стороны, оставить газеты под строгим цензурным контролем, а с другой, желая показать себя перед мировым общественным мнением приверженцем демократии, Колчак пошел на реформы. 30 ноября 1918 г. он подписал два приказа – № 57 и 59. Согласно этим документам, отменялась предварительная цензура прессы, за исключением театра военных действий. «Не желая стеснять печать в своевременном и полном осведомлении населения, – говорилось в приказе № 57, – приказываю... предварительную цензуру отменить, кроме театра военных действий»[51]. Отменив предварительную цензуру, Колчак усилил карательный цензурный контроль над газетами. Его стали осуществлять военно-цензурные учреждения или начальники гарнизонов. Военно-цензурные комиссии, созданные Административным советом Временного сибирского правительства в сентябре 1918 г, ликвидировались. За нарушение цензурных запретов номера газет конфисковывались. Представители русских военно-цензурных учреждений могли ходатайствовать перед начальником штаба верховного главнокомандующего о необходимости закрытия газетного издания до судебного разбирательства и об установлении предварительной цензуры для тех газет, на которые указывали местные военные власти.

Данные приказы содержали положения, которые могли заинтересовать редакции газет предоставлять материалы для предварительного контроля цензурным учреждениям и начальникам гарнизонов. За материалы, прошедшие предварительную цензуру и допущенные к печати, редакторы газет ответственности не несли. «Ответственность за сведения, предварительно представленные на просмотр военно-цензурным учреждениям или начальникам гарнизонов и ими к печати дозволенные, не может иметь места», – подчеркивалось в приказе № 57[52].

Приказы № 57 и 59, хотя несколько упорядочили осуществление военного контроля над газетами, в целом не устранили недостатков, свойственных предварительной военной цензуре начала осени 1918 г. Цензурный контроль был очень жестким и многоступенчатым. Газетные материалы подвергались двойной и даже тройной проверке. Корреспондент РТА Ауэрбах в отчете писал, что его корреспонденции о действиях правительственных войск против красных партизан Кравченко и Щетинкина проходили двойное цензурирование, прежде чем попасть в штаб командующего войсками в Красноярске. Затем они направлялись в местные газеты, где местная цензура «просматривала эти телеграммы в третий раз при выходе номера»[53].

Ухудшение положения на фронте сказалось на ужесточении цензурного контроля. В марте 1919 г. было издано постановление совета министров Российского правительства об утверждении «Правил о наблюдении за типографиями, литографиями, металлографиями и другими заведениями, производящими или продающими принадлежности тиснения»[54]. Постановление ужесточало контроль за соблюдением требований руководящих документов о печати, за тем, чтобы в каждом газетном номере были указаны фамилии ответственного редактора и издателя, а также местонахождение типографии, где газета была напечатана. Правила предусматривали ответственность за нарушение этих предписаний от штрафа до ареста владельцев типографий на срок до 3 месяцев.

Позднее всех были взяты под цензурный контроль радиосообщения, особенно материалы советского радио. На радиостанции не распространялись полномочия Главного военного цензурно-контрольного комитета. Поэтому нередки были случаи появления в газетах сообщений большевистского радио без цензурного просмотра. Поэтому в январе 1919 г. радиостанциям Иркутска, Новониколаевска, Омска и Семипалатинска было дано указание отправлять материалы перехватов советского радио только в ставку и никому больше их не предоставлять[55]. Однако этот запрет не выполнялся. Сообщения советского радио редакции газет нередко получали прямо с радиостанций.

В октябре 1919 г. в условиях разгрома колчаковских войск РТА предложило использовать местные учреждения агентства для цензурного просмотра радиосообщений. Начальник Главного военного цензурно-контрольного бюро штаба Верховного главнокомандующего поддержал эту идею[56]. Как реализовывалась эта инициатива, сказать трудно. Но, скорее всего, эффективно использовать данное предложение колчаковское военное руководство не смогло. Фронт стремительно приближался к Омску, а у колчаковского командования было и без того много нерешенных проблем.

Главная особенность правил военной цензуры российских политических режимов заключалась в том, что в них, помимо чисто военных, содержались запрещения политического и социального толка. Причем по мере усиления Гражданской войны и обострения в связи с этим идеологической борьбы политические аспекты военной цензуры усиливались. Уже в «Инструкции военным цензорам», разработанной в РСФСФ летом 1918 г., содержались добавления, которые позволяли задерживать материалы по политическим мотивам. В их число входили указания о нежелательности публикации сведений, «хотя и не расходящиеся с действительностью, но могущие угнетающе действовать на читателей». Под это ограничение можно было подвести любую политическую информацию или сообщение критического характера.

Резкое ухудшение военной и политической ситуации советской республики в конце 1918 г. заставило расширить в цензурных правилах объем политических запретов. В «Перечне деяний и сведений, наносящих вред Российской Федеративной Советской Республике», в «Перечне сведений, не подлежащих оглашению в повременной печати» и в инструкциях военным цензорам, контролерам военной почтово-телеграфной цензуры, военно-цензурным установлениям, которые были приняты в декабре 1918 г., подчеркивалась тесная связь военной и политической цензуры в условиях Гражданской войны. Это требовало от цензоров хорошей ориентации в текущей политике советского правительства, «для чего необходимо следить за всеми важнейшими проявлениями политической и экономической жизни страны, отражающейся в печати»[57].

Исходя из этих принципиальных положений, перечни сведений, не подлежащих оглашению в повременной печати, и распространению в почтово-телеграфных, международных и иных сношениях, были пополнены новыми положениями социального и политического характера, наиболее злободневными в то время. Перечень сведений, не подлежащих оглашению в повременной печати, содержал в себе новые запретные темы для газет. Воспрещалось сообщать в прессе о продовольственных отрядах, о волнениях в Красной армии, об открытых крестьянских недовольствах и «других народных волнениях на почве мобилизации и недостатка продовольствия»[58].

Новые правила привели к тому, что на практике военная цензура стала все больше приобретать политический характер. Во многих случаях материалы не допускались к печати только по политическим соображениям. Прежде всего, данные ограничения касались Красной армии. Практически любой критический материал мог быть признан нежелательным для печати, и задерживаться военными контролерами. Так, была признана вредной статья «Тон красноармейцам», где говорилось об обращении чрезвычайного военного комиссара железных дорог Южного фронта Васильева с призывом к красноармейцам не вмешиваться в дела железнодорожных властей, не нарушать телеграфное сообщение, не использовать доски вагонов для топлива, что часто имело место[59]. В ней содержалась справедливая критика поведения красноармейцев. Именно этот критический социальный настрой и явился основанием для признания этой статьи нежелательной для публикации.

Наступление Деникина летом 1919 г. привело к включению в цензурные документы новых политических ограничений. Согласно цензурным инструкциям и правилам, принятым в РСФСР в августе 1919 г., помимо корреспонденции и телеграмм со сведениями, составляющими военную тайну, непонятного и условного обозначения, разведывательного и контрразведывательного характера, стали задерживаться материалы политического характера. Не пропускались корреспонденции и телеграммы, содержащие агитацию против советской власти, пропаганду против Гражданской войны, сообщения о массовом неподчинении населения мобилизации. Цензоры не должны были пропускать депеши с жалобами на бедственное положение в деревне, «если оно рисуется в явно сгущенных красках», со сведениями панического характера, с сообщениями о массовом дезертирстве из Красной армии и т.п.[60].

Военная цензура антисоветских политических режимов также эволюционировала в сторону большей политизированности. Эта политизированность усилилась, когда антибольшевистские силы начинали терпеть военные поражения, социальные и идеологические последствия которых надо было скрывать. «Дополнение к инструкции военным цензорам» и «Примерный текст сведений, подлежащих задержанию военной цензурой» от 30 сентября 1918 г. содержали ограничения, касающиеся только вопросов политической жизни. Новые цензурные правила были направлены на укрепление единоначальной власти атамана, ограничение критики Донского правительства, запрещение агитации левых партий и на стремлении создать в глазах общественности идеализированное представление о военной и общественной ситуации в Области Всевеликого войска Донского. Объективные данные о положении в области, по мнению авторов этих документов, «при систематическом и вдумчивом изучении противником дадут полную картину боевой готовности области, политики и намерений правительства, что в значительной степени облегчает достижение военного успеха неприятелем»[61].

Вначале указанные документы объясняли ужесточение цензуры появлением в газетах секретных материалов военного толка, где раскрывались данные «о местонахождении, составе, численности, вооружении и формировании новых и реорганизации существующих войсковых частей»[62]. Но дальше по тексту было видно, что главная задача военной цензуры смещается совсем в другую плоскость. К запрещенной информации стали относиться «сведения о нравственном элементе в армии..., о тяжких случаях нарушения воинской дисциплины, сведения об успехе в войсках революционной пропаганды, если таковая имеет место, о степени доверия казаков к своим начальникам и прочее»[63].

Из содержания данных цензурных документов видно, что главная задача военного контроля над прессой заключалась в политическом цензурном надзоре. «Опасность болтливой прессы, – подчеркивалось в «Дополнении...», – особенно возрастает в период дипломатических затруднений, когда... печать в деле осведомительной службы приобретает огромное значение»[64]. Мотивы для задержания к публикации газетных статей, содержащиеся в «Примерном тексте сведений...», носили исключительно социальный и политический характер. В их число входили: «общее направление статьи – антиправительственное», «недовольство предоставлением атаману всей полноты власти», «недовольство мероприятиями правительственной власти», «автор желает уравнения в правах казаков и иногородних, что совершенно не соответствует времени и заслугам казачества», «оглашение этих сведений может вызвать излишние толки» и др.[65].

В приказах Колчака, принятых в ноябре 1918 г., также содержались ограничения политического характера. Для таких действий цензуре давали основания положения приказа № 57 о запрещении публикации материалов, возбуждающих одну часть населения против другой, и «злонамеренных» слухов о русской армии, союзных и чехословацких войск. В Иркутске по распоряжению военных властей была закрыта кооперативная газета «Дело». Закрыта она была после того, как цензор посчитал, что в ней опубликованы статьи германофильского направления. Объяснения редактора газеты В.И. Анисимова с указанием на необоснованность подобных обвинений были признаны неубедительными[66].

Острое политическое противостояние, обострение социальных противоречий в годы Гражданской войны приводили к тому, что даже, если в цензурных правилах российских государственных образований не содержалось социальных и политических ограничений, на практике военный контроль все равно принимал политический характер. В цензурных правилах, принятых Временным сибирским правительством в сентябре 1918 г., не содержалось ограничений политического толка. Однако на практике военный контроль над газетами там сразу принял политический характер. «На Урале военная цензура превратилась в общеполитическую предварительную дореформенную цензуру», – писала челябинская газета «Власть народа»[67]. Не разрешалось помещать материалы, подрывающие авторитет верховной власти, состоящие из «”злонамеренных слухов”, касающихся русской армии, союзных и чехословацких войск, призывов, возбуждающих одну часть населения против другой или подстрекающих к вооруженным выступлениям и стачкам»[68]. За нарушение цензурных запретов номера газет конфисковывались.

Политический характер цензурных военных запретов был причиной расплывчатости допустимых норм, так как четко определить границы политических цензурных ограничений было практически невозможно. Расплывчатость формулировок была характерна для цензурных правил всех российских политических режимов. Так, по советскому цензурному положению 1919 г., в задачи цензуры включалось «ограждение военных интересов обороны РСФСР». В условиях военных действий под эту формулировку можно было подвести практически любой газетный материал, имеющий даже не критический, а объективистский характер. В донских цензурных правилах также появилось положение, дающее возможность не допускать к печати практически любую информацию. В этих правилах говорилось: «Военным цензорам вменяется в обязанность не допускать к опубликованию путем печати всякого рода сведений, хотя бы не предусмотренных правилами... но которые могут, по мнению цензора, оказаться вредными для военных интересов Всевеликого войска Донского»[69]. Подобное правило давало цензорам практически неограниченные возможности для запрещения материалов к печати.

в начало

ЦЕНЗУРНЫЕ ЗАПРЕТЫ И ОСОБЕННОСТИ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ НАДЗОРА ЗА ПРЕССОЙ

Одна из характерных черт деятельности российской цензуры в годы Гражданской войны заключалась в том, что на местах ее осуществляли ведомства, которые не должны были этим заниматься. Так, например, в РСФСР, помимо местных отделений ОВЦ, цензурой занимались особые отделы РККА и органы ВЧК. В апреле 1919 г. особый отдел 2-й армии издал приказ о подчинении ему всей военной цензуры армии[70]. Урегулировать данную проблему не удавалось на протяжении всей войны. 8 июня 1920 г. Наркомпочтел разослал циркуляр, в котором требовал от своих местных учреждений не давать материалы «для просмотра никаким другим учреждениям, кроме отделений военной цензуры, подчиненных отделу военной цензуры Реввоенсовета Республики»[71]. Самые различные ведомства стремились поставить под свой контроль газеты Украинской державы. «Помимо цензуры, печатью заведует или хочет заведовать целый ряд других учреждений, – писала “Киевская мысль”. – К печати предъявляют требования с разных сторон и имели места случаи, когда эти требования друг другу противоречили»[72].

В связи с расплывчатостью формулировок цензурных правил и усилением политического характера военной цензуры многие проблемы, связанные с освещением на страницах газет российской действительности, приходилось решать неофициальным способом, т.к. их содержание выходило за рамки официальных цензурных предписаний. Для антисоветских политических режимов это, прежде всего, касалось информации о положении в советской России. Самые нейтральные сведения об успехах советской власти в экономической, культурной и др. областях внутренней и внешней политики, или сообщения о некотором ослаблении большевистского террора даже при антисоветских комментариях меняли общественное мнение в пользу советского режима. Данная тенденция усиливалась в ходе отступления белых войск. Военные ведомства ощущали ее сильнее других правительственных структур. Так, главный штаб колчаковских войск своим циркуляром командующим войсками Иркутского, Омского и Приморского военных округов обязал военачальников переговорить в редакторами газет о нежелательности подобных сообщений. Сделать это надо было «в форме частной беседы или служебного разговора в зависимости от личных отношений и местной обстановки»[73].

Публикация информации из РСФСР и, особенно документов советской власти, вызывала большие трудности и достаточно длительные дискуссии в идеологических ведомствах антибольшевистских правительств. Эти дискуссии были связанны с выяснением политических последствий появления подобных материалов в газетах. Так, длительное согласование вызвала проблема опубликования в деникинской прессе инструкции иностранным коммунистам, принятой на закрытом заседании в Кремле 21 марта 1919 г. Содержание его касалось деятельности коммунистов зарубежных стран по дестабилизации политического положения в капиталистических странах и колониях в целях ускорения революционного взрыва[74]. Отдел пропаганды считал, что данный документ представлял большой интерес. Однако его публикация нежелательна «в виду тех соображений, что этим будет дана всем большевикам, даже рядовым, подробная программа их действий»[75].

Расплывчатость допустимых норм военной цензуры являлись основанием для произвола цензоров. Это было характерно для всех политических режимов. В начале августа 1918 г. командир Уральской дивизии без всякого обоснования велел приостановить издание челябинской газеты Союза кредитных товариществ «Власть народа», а позднее вообще лишил кооператоров права выпускать газету. Редакции удалось выяснить, что причинами таких действий явился ряд непонравившихся цензору статей. «Протестуем против грубого невиданного насилия в освобожденной от большевизма России», – писали в жалобе военному министру члены правления Союза кредитных товариществ и сотрудники редакции газеты[76]. На гетманской Украине местная администрация могла предъявлять прессе требования и претензии, не считаясь ни с какими правовыми нормами, «по своему усмотрению карать или миловать»[77]. А харьковский губернский староста распространил на репортеров ответственность за политическое направление газет[78].

Произвол цензоров ставил в тяжелое положение редакторов газет. Они не всегда могли ориентироваться, какие материалы можно публиковать. Редактор газеты «Власть народа» Маевский докладывал министру внутренних дел Временного Всероссийского правительства, что цензоры снимают статьи, защищающие авторитет властей и выступающие против забастовок. «Цензура... вычеркивает телеграммы Сибирского правительственного телеграфного агентства, перепечатки сибирских цензуированных газет», – писал он[79].

Цензурное законодательство на протяжении всей Гражданской войны не устранило произвола цензоров. Так, в белой Сибири иркутские газеты печатали то, что не разрешали в забайкальских и наоборот. Те материалы, которые пропускали в дальневосточных газетах, запрещали в уральских. Даже в одном и том городе одни газеты печатали материалы, которые не пропускались в других. Иркутская газета «Наше дело» из-за цензурных запретов не могла публиковать даже сообщения управляющего Иркутской губернией и начальника иркутской уездной милиции, которые свободно печатала другая иркутская газета «Свободный край»[80]. Редакторы газет «Сибирь» А.И. Иванов и «Дело» В.А. Анисимов военными властями были отданы под суд за то, что перепечатали в своих газетах информацию из красноярской газеты «Воля Сибири» об аресте в Омске министра Крутовского и убийстве члена краевого комитета партии эсеров А.Е. Новоселова[81].

Произвол цензоров обострял отношения между военными и гражданскими органами власти. В письме управляющего Енисейской губернией Троицкого министру внутренних дел Временного Всероссийского правительства от 10 октября 1919 г. говорилось, что при цензурировании официального печатного органа управления губернией газеты «Енисейский вестник» (Красноярск) были подвергнуты изъятию его корреспонденции с информацией из Минусинского уезда, а также официальные сообщения, перепечатанные из других газет, в том числе из официального «Правительственного вестника». На этот протест был получен ответ с резолюцией командующего войсками Енисейской губернии генерала Марковского, который фактически проигнорировал жалобу управляющего губернией. В резолюции говорилось: «Цензуру продолжать в виду особого положения в Енисейской губернии»[82].

Характерной особенностью цензурного контроля над газетами были строгие формы наказаний нарушителей. Так, постановлением Черноморского военного губернатора от 24 ноября 1918 г. сотрудник газеты «Кубанский край» И.Ф. Давыдов был арестован и выслан из Черноморской губернии за публикацию в газете статьи «Бесприютный край» («Кубанский край». 1918 г. 1 ноября.), где он сравнивал карательные меры командования Добровольческой армии с деятельностью большевиков.[83]

Любая критическая информация, в особенности касающаяся военных властей, приводила к репрессиям. В начале ноября 1918 г. газета «Ишимский край» перепечатала из газеты «Понедельник» заметку «Тюкалинск» с резкой критикой военной администрации этого города. В ней, в частности, говорилось: «Политика репрессий перешла здесь всякие пределы. То, что обыватели Тюкалинска и его уезда не видели при самодержавии Николая и диктатуре Ленина, суждено им пережить теперь»[84]. Все факты, указанные в газете, были достоверными. Это подтвердил тобольский губернский комиссар в письме министру внутренних дел от 12 ноября 1918 г. Однако, вместо того, чтобы расследовать деятельность тюкалинской военной администрации, командир 2-го Степного сибирского корпуса запретил издание газеты.

Цензурный произвол в большей степени ощущали на себе оппозиционные газеты. Цензоры просматривали их особенно тщательно, придирались к каждой мелочи. Советские цензурные органы сделали невозможным существование на территории РСФСР несоветских газетных изданий. Цензурные органы антибольшевистских правительств сделали объектами основных нападок оппозиционные издания. Так, в белой Сибири земская газета «Знамя народоправства» (Камышлов), публикующая антиколчаковские статьи, была поставлена в такие условия, что вынуждена была публично заявить о своем возможном закрытии, т.к. военная цензура создала для редакции невыносимые условия[85]. Даже газета ставки Колчака «Русская армия» была наказана за допущенные ею «политические отклонения от руководящих взглядов Российского правительства»[86].

Жесткость цензурного контроля над газетами усиливалась вмешательством спецслужб в надзор за прессой. Органы контрразведки Донской армии работали в тесном контакте с цензурными учреждениями и оказывали большое влияние на ужесточение цензурных запретов. 21 октября 1918 г. контрразведывательное отделение штаба Донской армии вошло в органы военной цензуры с требованием пропускать в печать сообщения о ходе военных действий, составленные только на основании официальных сводок штабов армий и сообщений Донского телеграфного агентства с указанием источника информации. Сообщения Украинского телеграфного агентства и частных информационных агентств контрразведка требовала к печати не допускать[87].

Контрразведывательные органы на Дону внимательно следили за тем, чтобы на страницах газет не было пробелов, вызванных действиями цензуры. Недопустимость пробелов контрразведка объясняла возможностью появления на этой почве общественного недовольства. «Пробелы читатели истолковывают не в пользу военной цензуры, – говорилось в отношении помощника начальника контрразведывательного отделения штаба Донской армии по части военной цензуры старшему военному цензору в станице Нижне-Чирской от 21 октября 1918 г., – и на этой почве создаются нежелательные слухи и догадки»[88].

Наиболее жесткая и придирчивая цензура осуществлялась в 1920 г. в Крыму, контролируемом войсками барона Врангеля. Это объяснялось политическим и военным положением его режима. Оно было очень непрочным. Подобная ситуация требовала строгого контроля за общественным мнением и дозированным распределением информации. Действия военной цензуры определялись «Временным положением о цензуре» и «Перечнем сведений и изображений, не подлежащих оглашению»[89]. Они были утверждены 1 мая 1920 г. Согласно этим документам, цензурный контроль осуществляли военно-цензурное отделение при отделе печати, управление 2-го генерал-квартирмейстера и военные цензоры по делам печати. Редакции газет обязаны были предоставлять гранки для просмотра, изучение которых должно было быть закончено не позднее, чем за 2 часа до выхода номера. Действию военной цензуры не подлежали только правительственные газеты.

Перечень сведений, не подлежащих оглашению, был очень коротким и состоял всего из 8 пунктов: об устройстве, составе и численности сухопутных и морских сил армии и флота, о состоянии крепостей, портов, морских баз, о снабжении, вооружении, снаряжении частей армии и флота, о боевых качествах судов, о сооружении стратегических железных дорог, о боевом расписании армии и флота.

Однако даже в таком коротком перечне содержались положения, которые позволяли не допускать к печати любые материалы политического характера. В перечне говорилось, что не подлежат оглашению «всякие другие сведения и соображения, как военного, так и общего характера, могущие по своему содержанию повредить вооруженной борьбе с противником»[90]. В условиях войны под это положение можно было подвести любой критический материал, касающийся действий армии и гражданских властей.

Другое положение перечня позволяло цензорам еще более активно задерживать материалы, предназначенные для печати. Данное положение относило к сведениям, не подлежащим оглашению, «всякого рода статьи и заметки по общим вопросам, могущие оказать разлагающее влияние на население, а равно всякого рода неправильные и преднамеренные тенденциозные сообщения, имеющие явно провокационный характер»[91]. Данное положение давало возможность не допускать к публикации любой материал, непонравившийся цензору.

Кроме того, для ужесточения цензурного контроля начальник гражданского управления С.Д. Тверской разослал военным цензорам циркуляр, где категорически запрещал допускать в печати любую критику врангелевской администрации[92]. Помимо этого, было издано большое количество цензурных нормативных документов, которые ставили под контроль практически каждую газетную строку. Часто не разрешалась не только критика приказов Врангеля и других высших военачальников, но и объективное разъяснение их содержания.

Статьи и заметки, касающиеся деятельности учреждений врангелевского режима, цензоры направляли на просмотр начальникам этих учреждений. Чтобы читатели не знали о действиях цензуры, редакциям газет запрещалось оставлять пробелы на газетных полосах. «Правящие круги входили в самую технику печатания газеты, дабы читатель никоим образом не мог догадаться о тех манипуляциях, которые произведены над газетой», – вспоминал крымский журналист Г. Раковский[93]. По оценке редакций крымских газет, цензура была «усилена до степени тех строгостей, при которых не остается и намека на независимость мысли»[94]. Дело дошло до того, что к печати не была допущена заметка Кривошеина на том основании, что она «подрывает существующий государственный порядок»[95].

Руководители редакций пытались протестовать против цензурных притеснений, но безуспешно. В середине сентября 1920 г. начальник гражданского управления Тверской вызвал редакторов газет для обсуждения положения печати. Все редактора указали на тяжелые условия цензуры. Однако Тверской твердо заявил, что изменить цензурные правила в настоящее время не представляется возможным[96].

Врангель знал о действиях цензуры и о том тяжелом положении, в котором находились крымские газеты. Всю вину он возлагал на цензоров и на традиции деникинского отдела пропаганды, от которых, по его мнению, новые власти никак не могли отделаться[97]. В официальных беседах он даже высказывал мнение о необходимости смягчения цензурных ограничений. Но на практике цензурные ограничения оставались очень жесткими. Немирович-Данченко вспоминал, что он ставил перед Врангелем вопрос о необходимости смягчения цензуры. «Необходимо смягчить цензурные стеснения, заметил я. Честная печать никогда не позволит множиться в своем органе грязи и сплетням, – писал позднее о своей беседе с Врангелем Немирович-Данченко. – Необходимо бороться лишь с бесчестной печатью и запрещать 1) разглашение военной тайны, 2) порнографию, 3) кощунство, 4) погромную агитацию»[98]. И хотя Врангель ответил Немировичу-Данченко, что в принципе ничего против такой постановки цензуры не имеет, последний сразу после этого разговора был отстранен от должности начальника отдела печати.

Цензурный произвол усиливался придирчивой цензурой командования интервенционистских сил. Приамурская «Народная газета» несколько раз закрывалась из-за конфликтов с командованием интервентов. 21 августа 1918 г. она была закрыта за непредставление материалов для цензуры чехословацкому коменданту города. 15 февраля следующего года ее закрыли до особого распоряжения за передовую статью по поводу инцидента, имевшего место при задержании японцами рабочих главных Никольских мастерских[99]. На территории северной области союзники контролировали даже орган Временного правительства Северной области – газету «Вестник ВПСО». Тридцать пятый номер газеты за 1918 г. не вышел в свет из-за отказа редакции снять несколько статей, запрещенных к публикации военной цензурой интервентов[100].

Против газет, которые неодобрительно отзывались о политике стран-интервентов, о присутствии иностранных войск в России, применялись самые суровые меры воздействия юридического и силового, далеко не всегда законного, толка. Большой общественный резонанс на белом Дальнем востоке России получили действия американцев против владивостокской газеты «Голос Приморья». 28 августа 1919 г. в ней был помещен фельетон «Янки», высмеивающий американцев. На следующий день начальник международной милиции Владивостока Г. Джонсон с солдатами ворвался в редакцию газеты и пытался арестовать главного редактора. Вечером того же дня после сильного нажима американского командования военный комендант владивостокской крепости вынужден был подписать распоряжение о закрытии «Голоса Приморья»[101].

Русские власти, полностью зависимые от военной и экономической помощи интервентов не могли, а в ряде случаев и не хотели, осложнять отношения с союзниками по этому поводу. Они, как правило, не допускали в печать материалы, которые могли произвести на командование союзников неблагоприятное впечатление. Газеты, допускавшие публикацию подобных материалов, строго наказывались. Когда летом 1920 г. представители США и Франции высказали Врангелю свое недовольство по поводу публикации в газете «Русская правда» антисемитских статей, он немедленно закрыл газету и наказал цензора. Свои действия он мотивировал тем, что «при господствующих на Западе демократических влияниях и полной политической зависимости нас от западноевропейских стран, приходилось быть особенно осторожным»[102].

Однако при ослаблении напряженности на фронтах в целях более успешного манипулирования общественным мнением и для упорядочения взаимоотношений между прессой и цензурными учреждениями военная цензура смягчалась. Но это, практически, относилось только к советскому режиму, который одерживал победы над своими противниками. Так, в условиях победоносного наступления Красной армии на Восточном фронте 10 октября 1919 г. на заседании Оргбюро ЦК РКП(б) был рассмотрен вопрос о пересмотре положения о военной цензуре. В результате обсуждения было принято решение об упразднении предварительной военной цензуры и о предоставлении цензурных функций ответственным редакторам газет. Было также решено, что заведующий военной цензурой будет только контролировать и инструктировать печать. Для лучшего осведомления газет Оргбюро предложило РВСР созывать пресс-конференции, информируя журналистов о военном положении[103].

С октября 1919 г. в РВСР была учреждена должность информатора печати и начались еженедельные встречи редакторов газет с главнокомандующим вооруженными силами РСФСР С.С. Каменевым. 12 декабря 1919 г. был утвержден приказ РВСР № 2118/4355 об освещении боевой жизни Красной армии[104]. Приказом разрешалась в некоторых случаях публикация военных сведений с указанием номеров воинских частей, мест боев, фамилий командиров, количества захваченных Красной армией пленных и трофеев и т.п.

Однако эти сообщения стали появляться не сразу и далеко не во всех газетах. Одна из причин этого заключалась в том, что РОСТА не всегда могло определить, о каких армиях идет (шла) речь в телеграммах. «Редакторы (РОСТА – Л.М.), получая телеграммы с обозначением полевых контор, – писал в рапорте начальник отдела военной цензуры РВСР Батурин Троцкому 4 февраля 1920 г., – и, не имея дислокации, нередко сами не могли расшифровать корреспонденцию, определить, о какой армии идет речь»[105].

Другая причина крылась в страхе редакторов газет перед наказанием за нарушение цензурных запретов. Многие требовали письменного разрешения на указание этих сведений Батурин в том же рапорте писал. «Редакция “Вечерних известий”... ни за что не хотела отказаться от “энских” армий, опасаясь ответственности за непривычные обозначения. Не действовали и мои уверения по телефону в том, что ответственность берет на себя В.Ц. Согласились на том, что я должен прислать редакции особую бумагу, что и было исполнено»[106].

Содержание цензурных запретов охватывало практически все стороны жизни России. Без разрешения военных ведомств запрещалась публикация информации военного содержания о расположении и передвижении, количестве, свойстве и вооружении войск, о ходе формирования воинских частей, о военных операциях, о командном составе армии, о новых назначениях командиров т.п.

Из сведений политического и социального характера не подлежали оглашению в основном материалы четырех видов: 1) сообщения, ставящие под сомнение целевые установки политических режимов; 2) информация, критикующая действия властных структур; 3) материалы, освещающие массовые неповиновения властям; 4) сведения, дискредитирующие личности политических и военных руководителей.

Так, газеты, выпускавшиеся на территории Кубанского краевого правительства, подлежали закрытию за помещение в них статей, призывающих к насилию и гражданской войне, к изменению установившегося в крае политического строя, а также содержащих в себе оскорбительные суждения в отношении высших органов власти Кубани, Добровольческой армии и др. антибольшевистских режимов[107].

Цензура Области Войска Донского стремилась не пропускать в газеты материалы, поднимавшие проблемы демократического развития России, освещавшие революционные события в Западной Европе, ставившие под сомнение сословные права казачества, критикующие действия союзников донских казаков. 27 ноября 1918 г. военно-цензурное отделение штаба Донской армии издало циркуляр, в котором указывало, что грубой ошибкой цензоров была публикация в газете «Хопер» (№ 24) статей «Что нужно для могущества и возрождения России?» и «Под угрозой»[108]. В первой из них подчеркивалась необходимость введения в России парламентского правления и демократических свобод, «где народные представители и будут решать все вопросы»[109]. Во второй – говорилось о недопустимости реставрации монархических порядков, которые являются источником новых социальных потрясений, «как это было после Великой революции во Франции»[110]. Эти статьи были признаны недопустимыми для опубликования, так как, по мнению руководства отделения, носили «узкопартийный агитационный характер»[111].

Кроме того, в донских газетах запрещалось публиковать материалы, критикующие действия кубанской краевой власти. Одна из крупнейших газет юга России «Вечернее время» (Ростов-н/Дону) была закрыта за публикацию статьи известного журналиста А.Л. Ксюнина, содержавшую резкие высказывания в адрес кубанской власти[112]. Не помогло даже заступничество генерала A.M. Драгомирова. Он пытался защитить газету, так как статья была написана по заказу отдела пропаганды и развивала взгляды Особого совещания на характер Гражданской войны[113]. При этом донские власти не допускали в газеты материалы, содержащие информацию о действиях цензуры, так как они могли вызвать «излишние толки в обществе»[114].

Одна из важнейших задач деникинской цензуры заключалась в желании вывести из поля критики высших должностных лиц военной и гражданской администрации. 28 декабря 1918 г. циркуляром того же Драгомирова до сведения ведущих газет белого Юга России было доведено распоряжение Деникина о запрещении публиковать статьи, направленные против «начальствующих лиц и всех частей Русской армии»[115]. Цензурные правила белой Сибири также не разрешали помещать материалы, подрывающие авторитет верховной власти[116].

Содержание цензурных запретов всех политических режимов России практически лишало газеты возможности независимой оценки событий. Любое самостоятельное освещение ситуации могло быть расценено цензорами как извращенное и вымышленное, создающее «почву для недовольства правительственной властью»[117].

в начало

ВЛИЯНИЕ ЦЕНЗУРНЫХ ЗАПРЕТОВ НА СОДЕРЖАНИЕ ГАЗЕТ

Российским политическим режимам с помощью цензурных запрещений не удалось добиться полного контроля над газетами и информацией.

Цензурные запреты соблюдались далеко не всегда, запрещенная информация достаточно часто попадала на страницы газетных изданий. В газетах появлялись сведения о номерах, названиях, местах дислокации и передвижении воинских частей, об их снабжении, обеспечении и санитарном состоянии, о деятельности предприятий, работающих на оборону, о техническом состоянии телеграфа, о работе транспорта и т.д. Нередко в газетах появлялась политические сообщения, не противоречащие цензурным правилам, «но оглашение коих в данный момент нежелательно»[118].

Особенно часты были случаи указания номеров и названий воинских частей и соединений. Даже в московских газетах номера воинских частей и соединений указывались достаточно часто. Особенно этим грешила «Беднота»[119]. Нередко в ней можно встретить подобные приветствия: «Мы, красноармейцы 2 батальона 79 стрелкового полка, шлем свое товарищеское спасибо рабочим Москвы за присланные подарки»[120]. Налицо нарушение правил о запрещении указывать номера воинских частей и соединений. В другой московской газете «Клич трудовых казаков» в январе 1919 г. была напечатана статья «Привет рабочим Петроградского Выборгского района от революционного полка титовцев», где в нарушение «Перечня сведений, не подлежащих оглашению в повременной печати» от 23 декабря 1918 г., было указано название полка – Первый трудовой донской революционный полк[121].

Среди наболевших проблем России в годы Гражданской войны были ситуация на производстве, движение на железных дорогах, работа телеграфа, строительство новых судов. Эта информация повсеместно была запрещена для печати. Однако эти сведения можно встретить в газетах любого российского политического режима. Так, в московской газете «Коммунар» в статье «Работники нужны на Ижевских и Воткинских заводах» отмечалось: «Возвращенные советской республике, благодаря победам Красной армии, Ижевский и Воткинский заводы теперь в печальном состоянии. Из 28 тыс. чел., работающих на Ижевском заводе, осталось 13 тыс. чел., а на Воткинском – из прежних 7117 рабочих осталось только 3 тыс. человек. В особенности сказывается на положении заводов уход вместе с отступившими белогвардейцами почти всего технического персонала. На Воткинском заводе из 68 чел. технического персонала осталось 9 чел., служащих на заводе до восстания было более 500 чел., осталось 224 чел.[122]. Все эти данные были запрещены к печати.

На страницы газет просачивались сведения о состоянии военных крепостей, портов, судов морского и речного флота, что категорически запрещалось всеми цензурными правилами. Например, в советской газете «Окарь» в статье «Постройка новых судов» перечислялось количество холодильных тепловодных судов и барж, которые предполагалось построить или приспособить для рейсов Астрахань-Петроград и Астрахань-Москва[123]. Подобная информация была запрещена к печати, т.к. содержала сведения «о производстве всякого рода работ... на судах флота»[124].

Повсеместно была запрещена цензурой информация о разрухе на железнодорожном транспорте, о большой нехватке паровозов и топлива. Однако подобная информация часто встречается на страницах российских газет. 10 января 1919 г. в московской газете «Экономическая жизнь» была помещена статья об остром дефиците мазута на Рязано-Уральской железной дороге. В ней говорилось: «Катастрофическим представляется положение Рязано-Уральской ж.д. ...Запасы мазута, на которой составлявшие на 1 декабря 1,8 млн. пудов «без мертвого запаса», понизились к 22 декабря до 1,2 млн. пудов при суточном расходе за последнее время в 6000 пудов»[125]. Такое перечисление запасов топлива на железных дорогах запрещалось цензурными правилами. Не допускались к печати сведения о состоянии и характере использования телеграфной сети, но и они нередко печатались в газетах. Так в советской газете «Коммунар» от 28 января 1919 г. в сообщении «Телеграф на фронте» указывалось на нехватку телеграфных проводов. При этом подчеркивалось, что военные штабы часто «пользуются телеграфной связью без надлежащего разрешения, и в размерах, превышающих действительную надобность, нередко в ущерб для других штабов армии и войсковых частей»[126].

Много писали газеты о судебных расследованиях, связанных со шпионажем, хотя эта информация запрещалась к публикации цензурными правилами практически всех государственных образований России. Советские цензурные правила запрещали публиковать сообщения о деятельности большевистских агитаторов в Западной Европе. Тем не менее, в московской газете «Вечерние известия» от 10 января 1919 г. в статье «В Московском революционном трибунале дело о германских шпионах» рассказывалось о предстоящем суде над двумя германскими шпионами. А в номере газеты «Окарь» 20 января 1919 г. была помещена заметка под заглавием «В Австро-Венгрии». В ней говорилось, что в Вене находится 22 большевистских агитатора[127].

Несмотря на самые строгие запреты, редакции газет помещали материалы, критикующие действия или наоборот бездействие властей, их неспособность осуществлять эффективное руководство. В донских антибольшевистских газетах публиковались материалы, остро критикующие региональные власти и освещающие действия карательных отрядов. В печать даже прошла статья, содержащая достаточно резкую критику на предоставление слишком большой власти донскому атаману. Эта статья появилась, несмотря на то, что цензура казачьего Дона не пропускала в печать критику атамана. В статье говорилось, что атаман должен быть «ответственен перед народным представительством, как носителем всей полноты верховной власти»[128].

Нарушения цензурных правил, в первую очередь, объясняются противоречиями между задачами прессы и характером цензурного контроля, носившего политический или военно-политический характер. Под действие цензуры попадали практически все темы, актуальные для освещения в газетах: экономическая деятельность, социальное положение различных слоев населения, политика властей, общественные выступления, идеология. В этих условиях любую объективистскую информацию, любой критический материал, написанный на реальных фактах, можно было считать неподлежащим оглашению. Но с другой стороны, этот материал необходимо было публиковать. Без этого манипулировать общественным мнением было невозможно, т.к. газетные сообщения потеряли бы правдоподобность. Критический материал с негативными оценками, с раскрытием причин неудач правительственной политики обязательно должен был присутствовать на страницах газет и делать пропаганду более убедительной и действенной. Поэтому военные контролеры в ряде случаях пропускали подобные материалы, если они были в целом политически выдержанными.

Позднее многие из них признавались нежелательными для публикации. Так, большевистская «Правда» 4 января 1919 г. опубликовала заметку «Позор», осуждающую недостойное поведение красноармейцев, занятых игрой в карты, в ходе которой проигрывались вещи, которые зачастую продавались «тем, у кого они были реквизированы»[129]. Эта заметка, носившая просоветскую направленность, была признана цензором вредной. Согласно его мнению, крайне «нежелательно... опубликование таких сведений, которые рисуют с отрицательной стороны нашу Красную армию и могут вызвать у публики нежелательные выводы»[130].

В том же номере «Правды» была напечатана заметка «На заводе поставщика», в которой автор пытался показать тяжелое положение рабочих на военном предприятии и рост влияния левых эсеров в рабочей среде. В статье с тревогой говорилось о том, что положение надо срочно исправлять. Тем не менее, ее публикация была признана ошибочной, т.к. она рисовала «как бы бездействие советской власти, что недопустимо к печатанию»[131].

Одной из главных причин публикации в газетах запрещенных цензурой сведений являлись противоречия между различными политическими и социальными силами внутри российских государственных образований. Каждая из конфликтующих сторон стремилась доказать свою правоту и создать себе опору в обществе. Для этого в газетах помещались статьи, дискредитирующие действия оппонентов, разоблачающие их общественный имидж. Такая ситуация была особенно характерна для белого Юга России в отношениях между деникинской администрацией и казачьими правительствами. Донские и Кубанские газеты публиковали немало материалов, критикующих политику Добровольческой армии и Особого совещания. Причем, резкость выступлений не только не уступала, но в ряде случаев превосходила критику Деникина в советских газетах.

Так, Кубанское краевое правительство не допускало установление деникинской цензуры над своим печатным органом газетой «Вольная Кубань». Это обстоятельство позволило появиться на страницах газеты летом 1919 г. письму читателя Васильева, в котором он крайне резко отзывался об антинародном характере деникинской политики. «Нас упрекают, – писал он, – что мы не желаем участвовать в общегосударственных повинностях. Но мы не желаем участвовать в строительстве такого государственного аппарата, в котором опять будут загон, кнуты»[132]. В заметке содержалась мысль, что основная масса населения черноморского побережья не верит политике Деникина. «Правда, мы читаем речи, произносимые генералом Деникиным то в одном, то в другом месте, – подчеркивал Васильев, – ...но и речи и обращения мы рассматриваем по тем формам и методам управления, от которых на наших собственных спинах появились уже сиво-багровые полосы»[133]. Подобного рода материал появиться в подцензурной деникинской газете не мог.

На востоке России атаман Г.М. Семенов, соперничая с Колчаком, проводил свою политику контроля над прессой. Это, в частности, выражалось в том, что приказы Колчака не пропускались в газеты востока Сибири. Информация с критическими замечаниями в адрес самого Семенова также не допускалась к печати. Инспектор РТА сообщал руководству РОПД, что сообщения, «содержащие в себе указания на безобразия и пьянство в тылу, а также на настоятельную необходимость востоку принять участие в борьбе с большевизмом, не пропускаются»[134]. В то же время забайкальские газеты помещали материалы, резко и не всегда обоснованно критикующие действия Колчака.

Особенно часто недозволенная информация попадала на страницы газет накануне падения политического режима, когда противоречия и трения между общественными силами значительно обострялись, властные структуры были деморализованы, а цензурный контроль ослабевал. В этих условиях журналисты, не боясь наказаний, стремились проанализировать причины поражений, ошибки политических и военных руководителей. В начале 1920 г. в газете «Вольная Кубань» была опубликована статья «Задача власти», в которой подвергались резкой критике Особое совещание, политика кадетов и военные власти. В поражениях антибольшевистских сил были прямо обвинены кадеты. «Кадеты и кадетствующие... развели в тылу армии целую систему кумовства... подсиживания, низких интриг, – говорилось в газете. – Они не смущались тем, что за все это кровью своей и добром своим расплачивались армия и чуждое им население России»[135]. Такая резкая критика на страницах газеты, во многом объясняется разгромом антибольшевистских сил на юге России и дезорганизацией деникинского государственного аппарата и аппарата кубанского правительства.

В то же время на страницах «Вольной Кубани» были опубликованы выдержки из выступления Ленина на съезде мусульман-коммунистов. В них говорилось, что победа над Деникиным это – «блестящая страница в истории революции народов»[136]. И об этом писалось не в большевистской прессе, а в газете, которая издавалась на территории, контролируемой деникинской армией, хотя уже разбитой и спешно отступающей.

Другая причина, по которой цензура не смогла добиться своих целей, крылась в слабости и недолговечности некоторых политических режимов, которые не смогли или не успели сформировать органы цензурного контроля. Так, на территории Украинской державы в Харькове цензура сначала была введена, однако потом ее отменили, а в Екатеринославе ее не вводили совсем.

Кроме этого, недозволенные сведения появлялись в газетах в связи с плохой работой и слабой подготовкой служащих военной цензуры. Начальник военной цензуры РВСР Н. Батурин отмечал, что главной причиной многих недостатков в работе военной цензуры является «неудовлетворительный состав служащих»[137]. В частности, большой скандал вызвало появление в шестнадцатом номере «Известий Народного комиссариата по военным делам» двух статей («Всевобуч на местах» и «Московская губерния»), которые, по мнению советского цензурного начальства, никак нельзя было допускать к публикации[138]. Подготовка цензоров была зачастую такой слабой, что их обоснования не допускать материалы к печати были ошибочными и не выдерживали никакой критики. Как нарушение военно-цензурных правил, была расценена военными контролерами публикация в «Известиях ВЦИК» приказа РВС Южного фронта о боевых успехах летчиков царицынского отряда и о награждении их наградами. Согласно указанию военного цензора, данное свидетельство не подлежало опубликованию на основании п. 23 «Перечня тем, запрещенных к печати». Но эта публикация не попадала под действие этого пункта. Его содержание касалось сведений о «крупных потерях в личном и материальном составе армии и флота, о фамилиях выбывших из строя командных лиц с указанием номера, наименования части, а также о числе мест, заготовленных в разных пунктах для эвакуации лиц»[139]. Подобной информации в материале «Известий ВЦИК» не было. В целом публикация не содержала запрещенных цензурой сведений. Дефицит военных цензоров приводил к тому, что военный контроль в ряде случаях передавался редакциям самих газет, как это было сделано начальником Приволжского отделения военной цензуры Ф. Мидиным в отношении газеты «Красный воин»[140].

Кроме того, появление в газетах запрещенных цензурой материалов объяснялось тем, что некоторые редакции своевольничали. Они не предоставляли своих материалов в органы военного контроля или не подчинялись требованиям военной цензуры и публиковали статьи и информационные заметки, недопущенные к печати. 27 января 1919 г. «Газета печатников» поместила две статьи, запрещенные военными контролерами. 12 января 1919 г. в «Известиях Народного комиссариата по военным делам» появился материал, который был запрещен цензурой[141].

Это касалось даже законодательных актов. Газеты печатали законы, указы, приказы и другие нормативно-правовые документы, минуя цензурные учреждения. Такое положение в ряде случаев принимало довольно широкие размеры и вызывало резкую реакцию властей. В 1920 г. во врангелевском Крыму распространение такой практики привело к изданию 20 мая специального циркуляра, который строго указывал всем органам военных управлений не передавать журналистам официальные сведения, а присылать их в правительственный отдел печати[142].

Зачастую нарушение цензурных правил допускали официальные правительственные печатные органы, которые, пользуясь своим привилегированным положением, помещали задержанный цензурой материал. В записке заведующего ВЦО Мутафина в СНК от 3 августа 1918 г. подчеркивалось, что если небольшевистская пресса под угрозой наказаний выполняет цензурные запреты, то официальные советские издания не всегда[143]. Причем, эта практика носила достаточно широкое распространение. Советские военные контролеры часто жаловались на то, что редакции советских и большевистских газет крайне тяжело заставить подчиняться военной цензуре.

Недозволенные сведения попадали на страницы газет и из-за нарушения цензурных порядков информационными учреждениями, которые передавали редакциям запрещенные материалы. Некоторые из этих фактов приобретали скандальную окраску и становились предметом специального рассмотрения высших должностных лиц. К числу наиболее распространенных нарушений относилась публикация информации правительственных структур без согласования с их руководителями. В конце января 1920 г. в московской газете «Вечерние известия» было напечатано интервью сотрудника НКИД В.П. Затонского. Данный материал не был завизирован Г.В. Чичериным и содержал сведения, нежелательные для разглашения. Чичерин довел этот факт до сведения председателя правительства. Ленин велел П.М. Керженцеву расследовать эпизод и наказать виновных[144].

Похожая ситуация сложилась на белом Юге России осенью 1918 г. В ноябре РУСТА распространило информацию об отказе командования Добрармии передавать иностранное вооружение на Дон, пока руководство области не признает главнокомандующим Деникина. Председатель Особого совещания Драгомиров строго указал руководителю агентства А.Ю. Геровскому, что агентство, «состоящее под покровительством Д/обровольческой/ армии, не имеет права... рассылать телеграммы, касающиеся высшего командования Д/обровольческой/ армии без просмотра мною или начальником штаба армии»[145].

Цензурные запреты были причиной появления в газетах недостоверных сведений. Деятельность цензуры приводила к тому, что корреспонденты газет и информационных агентств привыкали врать «самым отчаянным образом»[146]. Об этом, касаясь корреспондентов РОСТА, говорила на 2 съезде работников этой организации журналист Пилацкая. Она отмечала, что корреспонденты освещают события таким образом, чтобы их материалы пропускались цензурой и публиковались в газетах. Ради этого они не брезгуют ложными сведениями. Такое явление приняло массовый характер. «Все эти телеграммы о горящих желанием нести гужевую повинность, о том, что крестьянская молодежь рвется на фронт, – заведомо ложные и принимают прямо-таки массовое явление», – подчеркивалось на съезде работников РОСТА[147].

Такая же тенденция наблюдалась в газетах антибольшевистских государственных образований, где неоднократно встречались сообщения о взятии Петрограда, об арестах или убийствах руководителей советского государства, о несуществующих крестьянских и рабочих мятежах в РСФСР. И.М. Калинин, военный прокурор Донской армии и начальник военно-судной части штаба Донского корпуса, вспоминал, как в белом Ростове один его знакомый петроградский журналист показал ему свою заметку, в которой сообщал, что в петроградской мечети организован склад свинины. На возражения Калинина по поводу того, что теперь в голодном Петрограде «свинины днем с огнем не разыщешь», последовал ответ: «Много ты, прокурор, понимаешь. Черкесы-то, кабардинцы, нешто не мусульмане. Разве не схватятся они за клинки, когда прочтут такую вещицу. Цель прессы знаешь? Агитация!»[148]. И подобных сообщений было много. «Отважные газеты, – писал И.М. Калинин, – очень часто захватывали в плен или задерживали в тылу то Коллонтай, то мать Троцкого с громадным количеством агитационной литературы»[149].

Проверить подобные сведения редакторы газет не могли. Но они знали, что такую информацию цензура пропустит. Во многом они были правы. В условиях политической нестабильности, хозяйственного развала и социальной беззащитности люди становились легковерными и во многом доверяли подобным небылицам, в глубине души надеясь на скорое окончание войны и лишений «При тогдашнем изумительном легковерии, при быстром переходе от одного настроения к другому, от полного отчаяния к беспредельному оптимизму и наоборот, – отмечал Калинин, – многим и впрямь начало казаться, что участь Москвы решена, и песня большевиков спета»[150].

Революция и Гражданская война определяли своеобразие цензурного контроля над российскими газетами. Но осуществить полный контроль над газетной прессой российские цензурные органы не смогли. Это обстоятельство во многом не дало возможности газетной прессе оказать решающего влияния на трансформацию общественного менталитета.

в начало

к содержанию << >> на следующую страницу

[1] Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 406.

[2] Декрет СНК о печати// Издательское дело в первые годы советской власти (1917–1922). М., 1972. С. 11–12.

[3] Декрет СНК о Революционном трибунале печати// Там же. С. 17–18.

[4] Протест В.Г. Короленко// «Киевская мысль». 1917. 8 ноября.

[5] Декрет от 8 дек. 1917 г.// «Труд» (Москва). 1917. 9 дек.

[6] Записка комитета по защите свободы печати// «Киевская мысль». 1918. 12 июля.

[7] ГАРФ. Ф. 1700. Оп. 7. Д. 5. Л. 3–3,об.

[8] Белоруссов А.С. Демократические превосходительства и печать// «Отечественные ведомости» (Екатеринбург). 1918. 20 ноября.

[9] Там же.

[10] ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 119. Л. 86.

[11] Переписка секретариата ЦК РСДРП(б)-РКП(б)... М., 1967. Т. З. С. 66.

[12] ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 122. Л. 7,об.

[13] Там же. Ф. 444. Оп. 1. Д. 5. Л. 3,об.

[14] Там же. Ф. 440. Оп. 1. Д. 116. Л. 2,об.

[15] Там же. Ф. 952. Оп. 1. Д. 35. Л. 1.

[16] Создание сибирской армии// «Сибирская жизнь». (Томск), 1918. 1 сент.

[17] Омск. 1 сентября// «Дело Сибири». (Омск), 1918. 1 сент.

[18] ГА РФ. Ф. 4626. Оп. 2. Д. 71. Л. 2.

[19] Там же. Д. 5. Л. 50–50,об.

[20] Там же. Л. 52.

[21] Декреты советской власти. Т. 4. М., 1968. С. 145.

[22] ГА РФ. Ф. 148. Оп. 6. Д. 1. Л. 1,об.

[23] Интервенция на Севере в документах. М., 1933. С. 20.

[24] Там же.

[25] «Голос народа» (Томск). 1918. 3 ноября.

[26] ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 976. Л. 11–12.

[27] Там же. Л. 13–14.

[28] Там же. Л. 13,об.

[29] О военной цензуре (Положение, приказ революционного военного совета)// Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. Гл. 1. 1918. № 97. Ст. 987. С. 1244–1245; РГВА. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 65–66.

[30] Там же. С. 1244.

[31] РГВА. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 65.

[32] РГВА. Л. 69–70.

[33] Там же. Л. 45–58.

[34] Там же. Л. 58.

[35] РГВА. Ф. 39457 Оп. 1. Д. 343. Л. 7–9.

[36] Там же. Л. 8–8,об.

[37] Там же. Л. 9.

[38] Там же. Л. 7.

[39] Там же. Д. 336, Л. 29–29,об., 34–34,об.; Д. 343. Л. 47–47,об.

[40] Там же. Л. 46.

[41] Там же. Д. 336. Л. 45.

[42] Там же. Д. 119. Л. 25.

[43] Опять цензура// «Наш дом» (Самара). 1918. 21 авг.

[44] ГА РФ. Ф. 176. Оп. 6. Д. 98. Л. 5.

[45] Там же. Ф. 148. Оп. 6. Д. 4. Л. 14.

[46] Там же. Ф. 176. Оп. 6. Д. 98. Л. 1,об.

[47] О специальной военной цензуре// Собрание узаконений и распоряжений правительства. Отдел 1. 1917. № 199. С. 1230.

[48] ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 1745. Л. 20–20,об.

[49] Там же. Ф. 148. Оп. 6. Д. 4. Л. 30.

[50] Там же. Л. 30,об.

[51] ГА РФ. Ф. 1700. Оп. 5. Д. 65. Л. 15.

[52] Там же. Л. 15–15,об.

[53] На Минусинском фронте (сообщение сотрудника И.К. Ауэрбаха)// «Сибирские огни». 1933. № 3–4. С. 205.

[54] Там же. Ф. 148. Оп. 6. Д. 41. Л. 3–4,об.

[55] РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 74. Л. 4,об.

[56] Там же. Л. 131.

[57] РГВА. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 65.

[58] Там же. Л. 64,об.

[59] Тон красноармейцам// «Воля и думы железнодорожника». 1919. 27 января.

[60] РГВА. Ф. 25. Оп. 7. Д. З. Л. 45,об.

[61] РГВА. Ф. 39457. Оп. 1. Д. 343. Л. 47,об.

[62] Там же. Л. 47.

[63] Там же.

[64] Там же.

[65] Там же. Л. 55.

[66] Из области печати// «Сибирская жизнь» (Томск). 1919. 16 января.

[67] Информация// «Власть народа» (Челябинск). 1918. 17 окт.

[68] ГА РФ. Ф. 1700. Оп. 5. Д. 65. Л. 80.

[69] РГВА. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 69–70.

[70] РГВА. Ф. 25889. Оп. 1. Д. 35. Л. 263.

[71] Сборник постановлений и распоряжений по Народному комиссариату почт и телеграфов. 1920. № 9. С 34.

[72] Все о том же// «Киевская мысль». 1918. 30 июля.

[73] РГВА. Ф. 39446. Оп. 1. Д. 51. Л. 1,об.

[74] РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 30. Л. 5–5,об.

[75] Там же. Л. 4.

[76] ГА РФ. Ф. 1700. Оп. 7. Д. 5. Л. 34–34,об.

[77] Все о том же// «Киевская мысль». 1918. 30 июля.

[78] Харьковский администратор// «Киевская мысль». 1918 22 июня.

[79] ГА РФ. Ф. 1700. Оп. 7. Д. 5. Л. 85.

[80] К положению печати// «Дальневосточное обозрение» (Владивосток). 1919. 25 июня.

[81] (Информация)// «Новая Сибирь» (Иркутск). 1919. 11 февраля.

[82] ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 24. Л. 77,об.

[83] Там же. Ф. 446. Оп. 2. Д. 119. Л. 76–76,об.

[84] ГА РФ. Ф. 1700. Оп. 7. Д. 5. Л. 100.

[85] «Знамя народоправства» (Камышлов). 1919. 12 января.

[86] ГА РФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 109. Л. 98.

[87] РГВА. Ф. 39457. Оп. 1. Д. 343. Л. 61.

[88] Там же. Л. 60,об.

[89] РГВА. Ф. 39528. Оп. 1. Д. 2. Л. 2–3.

[90] Там же. Л. 3.

[91] Там же.

[92] Немирович-Данченко Г.В. Указ. соч. С. 88.

[93] Раковский Г. Конец белых// Деникин, Юденич, Врангель. М., 1991. С. 440.

[94] Печать// «Вечернее время» (Севастополь). 1920. 4 июля.

[95] Раковский Г. Указ. соч. С. 441.

[96] Положение печати// «Время» (Севастополь). 1920. 13 сент.

[97] Раковский Г. Указ. соч. С. 441.

[98] Немирович-Данченко Г.В. Указ. соч. С. 90.

[99] «Слово народа» (Никольск-Уссурийский). 1919. 18 февраля.

[100] К сведению// «Вестник ВУСО» (Архангельск). 1918. 27 сент.

[101] «Голос Родины» (Владивосток). 1919. 6 сент.

[102] Врангель Н.П. Воспоминания. В 2-х ч. М., 1992. Ч. 2. С. 217.

[103] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 9. Л. 54, 61, 63, 67.

[104] Реввоенсовет республики (1928–1924 гг.): Протоколы постановления: В 3-х тт. М., Т. 1. С. 702, 770, 807.

[105] РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 113. Л. 186,об.

[106] Там же. Л. 187.

[107] ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 37. Л. 1.

[108] РГВА. Ф. 39457. Оп. 1. Д. 343. Л. 92–92,об.

[109] Там же. Л. 92.

[110] Там же.

[111] Там же. Л. 92,об.

[112] ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 122. Л. 46.

[113] Там же. Л. 168,об.

[114] РГВА. Ф. 39457. Оп. 2. Д. 336. Л. 39.

[115] ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 119. Л. 111.

[116] Там же. Ф. 1700. Оп. 5. Д. 65. Л. 80.

[117] РГВА. Ф. 39457. Оп. 1. Д. 343. Л. 47–47,об.

[118] Там же.

[119] Там же. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 65.

[120] Рваться в бой. Приветствие съезду работниц и крестьянок// «Беднота» (Москва). 1919. 30 января.

[121] Привет рабочим Петрограда// «Клич трудовых казаков» (Москва). 1919. 10 января.

[122] Работники нужны на Ижевских и Воткинских заводах// «Коммунар» (Москва). 1919. 5 января.

[123] Постройка новых судов// «Окарь» (Москва). 1919. 5 января.

[124] РГВА. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 63,об.

[125] «Экономическая жизнь» (Москва). 1919. 10 января.

[126] Телеграф на фронте// «Коммунар» (Москва). 1919. 28 января.

[127] В московском революционном трибунале// «Вечерние известия» (Москва). 1919. 10 января, В Австро-Венгрии «Окарь» (Москва). 1919. 20 января.

[128] РГВА. Ф. 39457. Оп. 2. Д. 336. Л. 34.

[129] Позор// «Правда» (Москва). 1919. 4 января.

[130] РГВА. Ф. 25883. Оп. 3. Д. 1561. Л. 75.

[131] Там же.

[132] Васильев В. Черноморское побережье. Письмо// «Вольная Кубань» (Екатеринодар). 1919. 21 июля.

[133] Там же.

[134] Там же. Ф. 952. Оп. 3. Д. 24. Л. 30.

[135] Задача власти// Там же. 1920. 4 января.

[136] Заявление// Там же. 20 января.

[137] РГВА Ф. 33987. Оп. 2. Д. 11. Л. 3, 185.

[138] Там же. Ф. 25883. Оп. 3. Д. 1561. Л. 77,об.

[139] Там же. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 64.

[140] Там же. Ф. 25889. Оп. 5. Д. 35. Л. 261,об.

[141] Там же. Ф. 25. Оп. 7. Д. 3. Л. 72,об., 77,об.

[142] ГА РФ. Ф. 356. Оп. 1. Д. 70. Л. 6.

[143] Там же. Ф. 130. Оп. 2. Д. 976. Л. 3.

[144] Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 126.

[145] ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 119. Л. 66.

[146] Там же. Ф. 391. Оп. 1. Д. 9. Л. 148.

[147] Там же. Л. 169.

[148] Калинин И.М. Русская Вандея. М.-Л., 1926. С. 224.

[149] Там же.

[150] Там же.

Молчанов Л.А. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны (окт.1917–1920 гг.) М.: Издатпрофпресс, 2002.

Полная версия на сайтеEVARTIST - библиотека

4
Рейтинг: 4 (1 голос)
 
Разместил: almakarov2008    все публикации автора
Состояние:  Утверждено

О проекте