Добро пожаловать!
На главную страницу
Контакты
 

Интересное

 
   
 

Ошибка в тексте, битая ссылка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Система Orphus

 
   
   
   

Рязанский городской сайт об экстремальном спорте и активном отдыхе










.
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Павел Васильев - 100.



Вечер памяти Павла Васильева пройдет в Центральном Доме литераторов. Он приурочен к 100-летию со дня рождения выдающегося русского поэта ХХ века, создавшего свой неповторимый стиль вне литературных групп и направлений. В вечере примет участие дочь Павла Васильева – Наталья Фурман-Васильева, живущая в Рязани. В Рязани именем поэта названа библиотека, на базе которой к юбилею планируется открыть Культурный центр Павла Васильева.

В "Литературной газете" в июле месяце была опубликована статья Русский Беркут, посвященная расстрелянному поэту. В последнем номере уходящего года Литературная газета вновь, в преддверии юбилея, обратилась к этой теме, обубликовав сразу несколько статей, посвященных ему

«Выбыл вчера, куда – неизвестно...»

Он был молод и красив, этот сибирский парень. Его любили женщины, а он любил их. Он был задирист, самоуверен и зачастую несносен. Николай Асеев – в 1956 году в официальном документе для прокуратуры – обрисовал его психологический портрет следующими словами: «Впечатлительность повышенная, преувеличивающая всё до гигантских размеров. Это свойство поэтического восприятия мира нередко наблюдается у больших поэтов и писателей, как, например, Гоголь, Достоевский, Рабле. Но все эти качества ещё не были отгранены до полного блеска той мятущейся и не нашедшей в жизни натуры, которую представлял из себя Павел Васильев...»

Родился и вырос Павел далеко-далеко от столичных культурных центров России – в Зайсане, местечке близ Павлодара (ныне этот город находится в Казахстане), в семье учителя математики, выходца из казаков. Очень рано начал он читать, сочинять первые стихи – и проявлять свой неуёмный, беспокойный характер. После одной крупной размолвки с отцом 15-летний Павел просто убежал из дома. Добрался до Омска, там тоже не задержался и отправился к Тихому океану, во Владивосток. Именно во Владивостоке его и приметил оказавшийся там в командировке Рюрик Ивнев, который помог Павлу с публикацией в местной газете и организовал его первое публичное выступление.

В июле 1927 года Васильев – с рекомендательным письмом от Рюрика Ивнева – добрался до Москвы. Но поступить на учёбу у него не получилось, и ему пришлось вернуться. Примирение с отцом наступило в Омске. Там же, в Омске, в местных газетах печатались его стихи. И там же Васильев познакомился со своей первой женой. Услышав, как он читает свои стихи, 17-летняя Галина Анучина была покорена. И сам он влюбился в неё мгновенно. К нему пришла большая любовь. Может быть, в первый раз, но далеко не в последний.

В 1930 году они поженились. Впрочем, вначале жили в разлуке: осенью 1929 года Васильев окончательно перебрался в Москву, поступив на Высшие литературные курсы. У него появились новые друзья и новые поклонники.

В 1931 году Галина Анучина приехала к мужу в Москву. Их совместная московская жизнь, полная бытовых неурядиц и переживаний, длилась не слишком долго: в декабре 1932 года Васильев отвёз свою беременную жену обратно, в Омск. И молодая семья распалась. Но нет худа без добра: именно это ведь и спасло – всего-то через несколько лет – и саму Галину Анучину, и единственную дочь Павла Васильева Наталью, родившуюся в 1933 году…

Надо сказать, что 1932 год в жизни Васильева был богат на события. В марте того года он был арестован по так называемому делу антисоветской группы «Сибиряки» (по этому же делу проходил, в частности, и поэт Леонид Мартынов). Это была первая серьёзная встреча Васильева с органами государственной безопасности. Тогда всё обошлось: он получил условный срок. Другим же поэтам, проходившим по этому делу, повезло меньше. Вероятно, Павлу помогло заступничество Ивана Михайловича Гронского – в то время очень влиятельного в литературных кругах человека, ответственного редактора газеты «Известия» и председателя оргкомитета Съезда советских писателей. Именно с тех пор Гронский стал своеобразным ангелом-хранителем Васильева, стараясь по возможности уберечь юного поэта от грозивших ему бед.

Галина Анучина была первой большой любовью поэта и первой его женой. А в конце 1932 года в его жизнь ворвалась другая женщина, которая на следующий год станет его женой и всего лишь через пять лет – его вдовой. Ей придётся пройти через многие обиды и многие несчастья, но свою любовь к Павлу она сохранит до самого конца. Елена Вялова приходилась И.М. Гронскому свояченицей. В доме Гронского они и познакомились. Вернувшись из Омска, Павел Васильев через некоторое время пришёл к Елене – в её небольшую комнатку на первом этаже.

Летом 1934 года одновременно две центральные и две «литературные» газеты опубликовали первую часть большой статьи Максима Горького под названием «О литературных забавах». В этой статье мудрый наставник советских литераторов, в частности, указывал: «Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин… Если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать… От хулиганства до фашизма расстояние «короче воробьиного носа».

В январе 1935 года Павел Васильев был исключён из Союза советских писателей. Тучи над ним сгущались.

Материалов на раскрутку дела о «хулиганстве на грани фашизма» Васильев давал предостаточно. И вот 24 мая 1935 года газета «Правда» опубликовала «Письмо в редакцию», текст которого принадлежал перу Александра Безыменского и в котором коллеги Павла Васильева требовали от властей принять к нему «решительные меры»: «…Павел Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме по проезду Художественного театра, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками… Этот факт подтверждает, что Васильев уже давно прошёл расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма…» Ниже стояли 20 подписей, среди которых, увы, оказались имена друзей поэта – Бориса Корнилова, Иосифа Уткина, Семёна Кирсанова, Николая Асеева.

«Он избил поэта Алтаузена»… Так называемый отвратительный дебош с избиением Алтаузена заключался в том, что когда тот в присутствии Васильева позволил себе оскорбительно отозваться о Наталье Кончаловской (а ведь о влюблённости Павла, о его «Стихах в честь Натальи» и о многих других адресованных ей стихах все его друзья, знакомые и просто коллеги прекрасно знали), то Павел не сдержался и ударил «комсомольского поэта».

Суд состоялся 15 июля 1935 года. Вспоминает Елена Вялова: «Утром я позвонила на Петровку, 38, где мне любезно разрешили поговорить с мужем по телефону. Он успел сказать, что завтра его отправляют с этапом в исправительно-трудовой лагерь…»

Но ещё можно было заступиться за Васильева, о чём сообщает Вялова: «В Рязань к Павлу я ездила почти каждую неделю. Не знаю, чем было вызвано подобное расположение, но начальник тюрьмы был со мной крайне любезен. Он не только смотрел сквозь пальцы на мои частые и долгие свидания с заключённым мужем, он снабжал Павла бумагой и карандашами – давал возможность писать стихи… Павла совершенно неожиданно для меня освободили весной 1936 года».

Но железное кольцо вокруг слишком много о себе возомнившего поэта-скандалиста с дурной славой смыкалось…

Васильев был арестован 6 февраля 1937 года. В том же феврале, вскоре после ареста, было написано, вероятно, самое последнее его стихотворение:

Снегири взлетают, красногруды…
Скоро ль, скоро ль на беду мою
Я увижу волчьи изумруды
В нелюдимом, северном краю…

Но увидеть «волчьи изумруды в нелюдимом, северном краю», пусть даже и «на беду», ему было не суждено. Как вспоминает Вялова: «Через четыре месяца я нашла его в Лефортовской тюрьме… Это было 15 июня 1937 года. Сказали, что следующая передача будет 16 июля. Я приехала в назначенный день. Дежурный сказал, что заключённый выбыл вчера, куда – неизвестно… На мой вопрос ответили: «Десять лет дальних лагерей без права переписки…»

Накануне, 15 июля 1937 года, в закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством В.В. Ульриха, «без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей», состоялось скорое разбирательство дела, после чего поэт Васильев был расстрелян. Его обвинили ни много ни мало – в намерении лично убить Сталина. Судя по протоколам, обвиняемый признал себя виновным и в ходе следствия, и на суде.

Павел Васильев погиб в возрасте 27 лет. Он был далеко не ангелом и совсем не героем, но всего лишь поэтом колоссального дарования.

Валентин АНТОНОВ

Поэт русского лада

Тридцатые, последовавшие за «годом великого перелома», вошли в историю нашей Родины как годы решительного возрождения страны ценой сверхчеловеческих усилий и даже гибели миллионов людей. Миллионы жизней нуждались в этом и миллионы были обречены. Однако с хаосом, порождённым революцией, и отсталостью необходимо было кончать.

«Да, у многих из нас был длительный период перестройки…» – подводил некий общий итог Владимир Луговской на Всесоюзном писательском съезде в 1934 году. Но за индустриальным грохотом оживающей державы, пожалуй, сложно было расслышать в очередном предложении «перестроиться» последнее предупреждение, адресованное лично кому-то. Особенно если этот кто-то – одно из самых значительных явлений советской поэзии, если он сознаёт, что за это и спрос с него будет побольше, чем с других. Таким явлением, такой поэтической фигурой, просиявшей в этот страшный, переломный период отечественной истории, стал Павел Васильев.

Ему, другу семьи Клычковых, любимому гостю в «келейке» Николая Клюева, неоднократно предлагалось отречься от крестьянских корней или «новокрестьянских» связей и выйти «на новую дорогу». Одного и того же требовали от Павла Васильева его мнимые и подлинные доброжелатели. «Перед нами, безусловно, большой поэт с неблагополучным социально-поэтическим происхождением, с реакционными срывами в прошлом. Корни его поэтического существа, как мы уже указывали, пили влагу чужой, враждебной нам почвы. Но над поверхностью земли Васильев тянется молодым ростком, согревается солнцем нашей жизни, овевается ветрами нашей борьбы и строительства. Наша революция – величайший из Мичуриных», – писала «Литературная газета» в номере от 17 декабря 1933г.

Мичуринцы от литературы, как оказалось, недорого ценили большой талант, развернув в печати поистине убийственную для поэта кампанию, ко греху «поэтической недисциплинированности» присовокупив и чисто уголовное хулиганство, провоцируемое ими же.

Но тем не менее талант Васильева оставался непуганым, всю эту опасную шумиху вокруг своего имени он преподносит в шутливой форме тому же Горькому (сыгравшему в его трагической судьбе весьма неоднозначную роль) как попытку изобразить его «помесью Махно с канарейкой». Эта фраза из письма, написанного из исправительно-трудовой колонии, куда Павел Васильев попал в 1935году. А почва для этой посадки готовилась так.

В апреле Васильева в очередной раз «продёргивают» в печати, из статьи «Стихи 1934года» Павел может узнать о себе следующее: «Конечно, и некультурность молодых поэтов, и буйные гнусности Павла Васильева – явления, далеко не одинаковые по своей социальной вредности… тихая некультурность много лучше фашистского хулиганства».

И уже в июле печатается сообщение, что «пролетарский суд посмотрел на вещи просто и трезво, отправляясь не от критических оценок творческой продукции Васильева, а от советских законодательных норм, где предусмотрены определённые меры борьбы с хулиганством… И вот он в заключительном слове роняет величественный и скорбный афоризм: «Литератор – литератору волк», желая этим сказать, что он только жертва нездоровой обстановки, господствующей в советской литературной среде. Нет, это ваши повадки волчьи…»

Шли годы – размашисто, пылко.
Удел хлебороба гас…

– писал в своё время Сергей Есенин. Николаю Клюеву, старшему из поэтов «русского лада» XX столетия, довелось близко наблюдать и Есенина, и Васильева, и адресовать тому и другому то аввакумовы ласки, а то и аввакумовы хулы. Молодёжь не спешила вослед за Николаем Алексеевичем оплакивать участь крестьянина. А Павел будто утешал его. По крайней мере таким своеобразным утешением представляется его ответ на «Погорельщину», где «под Чёртовой горой… загибла тройка удалая… издох ретивый коренник».

Васильев пишет стихотворение «Тройка», начинающееся словами:

Вновь на снегах, от бурь покатых,
В колючих бусах из репья,
Ты на ногах своих лохматых
Переступаешь вдаль, храпя…

И здесь издохший под Чёртовой горой коренник опять «как баня дышит» и к нему можно «пол-России тачанкой гиблой прицепить». И восхищение от «ожившей» тройки Васильева таково, что как-то не сразу понимаешь, что тройка-то – разбойничья…

Понимание молодым человеком, каким был тогда и навечно остался Васильев, смысла происходящего вокруг, наверное, лучше всего передаёт одно его стихотворение, в котором показана смерть коня от руки сердобольного хозяина, который не в состоянии прокормить животное. Конь падает наземь, и в тот же миг по горизонту рассыпаются звонкие голоса жеребят.

Недолгая история дружбы Васильева с Клычковым и Клюевым, принявшими как родного юношу, навеки восхищённого «крутой земляной силой» русского народа, сохранила осадок некоторого разочарования, а вернее – недоразумения, притом что их постоянно пытались рассорить и действовали весьма и весьма изощрённо. Как бы там ни было, Павла Васильева, так и не поддавшегося «перевоспитанию», ждала та же горькая участь, что и Сергея Клычкова, и Николая Клюева, и многих других поэтов и писателей, называемых крестьянскими. И нельзя сказать, чтобы они не чуяли беды.

«Случилось: Горький швырнул головню в старый чулан, где хранился старый реквизит «почвенников», заплесневелые консервы «мужицкой силы», и неожиданно и странно нашлись свирепые оберегатели этого литературного имущества», – говорилось в статье Алексея Толстого «Нужна ли мужицкая сила?», опубликованной 6 марта 1934года «Литературной газетой». «Сегодня нам не выгодно вывозить сырьё. Вместо леса выгоднее вывозить бумагу и химпродукты, вместо мазута – бензин, вместо руды – машины. Мужика сегодня, собственно говоря, уже и нет, мужики приступают к постройке степных социалистических городов. Корявая лешачья силища, после второго мужичьего Октября учится в университетах. Сегодня мы намерены вывозить науку, философию, наши идеи, претворённые в живые формы нашего героического времени. Мы больше не хотим быть страной сырья и «мужицкой силой»…»

С высоты прошедшего времени хорошо видно, что вопреки некоторым приведённым здесь суждениям «красного графа» СССР очень скоро потребуется не только развитая индустрия, но и «мужицкая сила» и ещё то, чего никогда не было и не будет ни в одной другой стране мира, – то, что сам Алексей Толстой в замечательном очерке времён Великой Отечественной войны определит как «русский характер».

Удивительно и горько другое – то, что спустя столько времени Алексею Николаевичу очень хочется как возразить, так и согласиться с ним: и сегодня мы не хотим быть «страной сырья», но уповать нам остаётся по-прежнему на «мужицкую силу», на русского мужика с его характером.

Александр ФОМИН

Упоение хмелем бытия

Павел Васильев. Ястребиное перо: Избранная лирика / Составление А.Е. Смирнова; предисловие Д.Г. Санникова. – М.: Прогресс-Плеяда, 2009. – 80 с. – (Серия «Русские поэты»).

Перед нами едва ли не единственная книга, выпущенная к 100-летию со дня рождения поэта. Она оформлена со скромным изяществом – в соответствии с фирменным стилем издательства «Прогресс-Плеяда», книги которого отличают строгий вкус тех, кто работал над ними, гармония формы и содержания, высокое качество всех составляющих и непременный элемент эксклюзивности. Хотя, казалось бы, какая эксклюзивность может быть в немногочисленном собрании не раз печатавшихся стихов? А вот какая. «Нам хотелось отнестись к наследию Павла Васильева избирательно: составить небольшой сборник лирических произведений, в которых наиболее ярко раскрывается талант поэта: упоение хмелем бытия, разноцветьем, многозвучьем, природным жаром. Всё это выражено в слове сильном, раскованном, образном», – пишет А.Е. Смирнов, замечая, что представленный им ракурс восприятия творчества классика XX века – лишь один из возможных. Впрочем, и в лирических стихах П. Васильева («К музе», «Иртыш») заметно, например, эпическое начало.

В предисловии Д.Г. Санников приводит отзывы о поэте Б. Пастернака и О. Мандельштама. Первый ставил его в один ряд с Есениным и Маяковским. Второй говорил:

«В России пишут я, Пастернак, Ахматова и Павел Васильев». В отношении автора к поэту есть и личностный момент: «Мой отец поэт Григорий Санников (1899–1969) с декабря 1935 года по июнь 1937-го работал редактором отдела поэзии и ответственным секретарём журнала «Новый мир». В 1936 году Павел Васильев закончил поэму «Христолюбовские ситцы» и отнёс её в редакцию, где она уже готовилась к печати, когда 6 февраля 1937 года поэт был арестован. Санников вынес из редакции и сохранил поэму». В1956 году её опубликовал, а машинописный оригинал передал вдове поэта Елене Алексеевне Вяловой-Васильевой. Д.Г. Санников позднее разыскал в отцовском архиве и напечатал другую поэму П. Васильева – «Крестьяне»… Предисловие завершается «своеобразным венком памяти поэта, составленным из фрагментов его стихотворений». Вот трагедийно-провидческое начало венка:

Я вглядываюсь в мир без страха,
Недаром в нём растут цветы.
Готовое пойти на плаху,
О кости чёрствые с размаху
Бьёт сердце – пленник темноты.

Александр НЕВЕРОВ

Литературная газета"

5
Рейтинг: 5 (1 голос)
 
Разместил: admin    все публикации автора
Изображение пользователя admin.

Состояние:  Утверждено

О проекте